Чудодей
Шрифт:
— Господу все мои песни. Шевелюра, возьми и воскресни! Отче наш дарит свои власы для пущей красы.
Как же счастлив был Густав! Теперь всем хватит хлеба! Безработица уже не так страшна. Мама Лена позволила Густаву делать, что ему заблагорассудится. Она слушала только звон в копилке. Жалкое позвякивание — и все-таки…
Мама Лена начала читать. Но не светские книги, боже упаси. Она подружилась с благочестивыми людьми, которые скитались по дорогам. Они называла себя адвентисты седьмого дня. Чудотворство Станислауса было для его матери
У папы Густава были другие заботы.
— Нам нужно кресло. Настоящее кресло, как у врача! Мази нужны. И чай, все сорта чая! Чай не повредит.
Он припрятал деньги и подался в город. В лавке старьевщика он нашел залатанное кожаное кресло. Оно стоило пятьдесят марок.
— И я еще остаюсь в убытке, — уверял старьевщик.
А какой же чудодей без кресла? Густав решился. И начал торговаться:
— Десять марок, и ни гроша больше.
Старьевщик повернулся к нему спиной.
— Сорок марок, это мое последнее слово.
Густав сочувственно смотрел на него широко открытыми глазами:
— Да хранит вас Господь от болезней, но вам будет обеспечен свободный доступ. Это кресло для чудотворца.
Старьевщик насторожился:
— А этот ваш чудотворец кожный зуд не лечит?
Густав долго не раздумывал:
— Стоит ему тебя коснуться, и зуда как не бывало.
Старьевщик отдал кресло за двадцать марок.
Горница Бюднеров превратилась в приемную чудодея. Солнце играло на баночках с желтыми и зелеными мазями, стоявшими на подоконнике. Густав отполировал деревянные части кресла. Роскошная прусская работа! Он сколотил шкафчик для медикаментов, которые он готовил из древесной коры. Красным плотницким карандашом нарисовал на дверце шкафчика череп. Череп напоминал карнавальную маску. Успокоился Густав на этом? Ничуть не бывало, он стал драить шкуркой старую проволоку. Из начищенной проволоки он начал гнуть какие-то таинственные инструменты.
— Что это будет? — спросил Станислаус, для которого все манипуляции отца были загадкой.
— В шкафу должно что-то блестеть. Погоди, ты еще научишься, поймешь, что значит быть чудодеем.
Густав ни минуты не сидел без дела. Он бродил с корзинкой по лугам, обрывал головки у цветов и сушил их. Это он заготовлял чай. Он листал старую медицинскую книгу, справляясь, какие травы имеют мочегонное действие, а какие помогают при почечных коликах. В конце концов он сколотил еще один, особый шкафчик, с отдельными ящичками для разных сортов лечебного чая.
Первым пациентом, вошедшим в бюднеровскую приемную, был ночной сторож. Густав вызвал Станислауса из сада и прошептал:
— Карле-трубач сидит в кресле и диву дается. Я его малость порасспросил. Ему днем плохо спится. Ты это ему и скажешь сразу, когда войдешь. Первым делом вымоешь руки и устроишь скандал. Но скандал в том смысле, что покоя тебе, прости господи, не дают. Ты ведь должен делать только чудеса. И от этого
Станислаус снял в сенях свои деревянные башмаки.
— Этого я не буду говорить — про нервы.
Густав взволнованно семенил с ним рядом:
— Тогда скажи про артерии! Это должно прозвучать так, что, мол, они тебя заставляют, просто толкают на чудодейство. Но ты их жалеешь и потому не зовешь жандарма. Деньги брать не смей. Если кто тебе деньги предложит, ты плюнь на них и швырни в гневе на пол. Твое искусство непродажное. Ты избавитель человечества!
Станислаус с упрямым видом поплелся в горницу. Ночной сторож дремал. Густав подкрался к креслу. Трубка выпала изо рта на колени.
— Как спится, Карле-трубач?
Сторож ночи вздрогнул:
— Я вздремнул тут. Это кресло мягче, чем моя постель.
Карле-трубач похлопал своими толстыми ручищами по кожаным подлокотникам.
— Парень только дотронулся до тебя, вот ты и заснул, — поспешил объяснить Густав.
— Нет, — сказал Станислаус.
Карле-трубач уставился на него:
— Скажи мне, парень: почем ты знаешь, что я глаз сомкнуть не могу?
Ответил ему Густав:
— Мальчик через семь стенок чувствует, что ты можешь, а что нет.
Расторопный Густав уже рылся в шкафчике с травами. Искал там валериановый корень.
— Вот, начиная с сегодняшнего дня как придешь с дежурства, так выпьешь этот чай. По-ученому он называется «снулли спатти». Будешь спать как сурок.
— Я прямо тут сидя мог бы заснуть.
— Ишь ты какой! А ну освободи кресло! Тут еще много людей ждет со всякими недугами.
Карле-трубач кряхтя поднялся. Он сунул руку в жилетный карман и извлек оттуда бумажку в сто марок. Совсем уже ветхую. Карле еще пощупал и помял ее, прежде чем протянуть Станислаусу. Густав тотчас же встал между ними:
— Я тебе покажу, Карл! За доброе дело — деньгами? Да Господь на небе будет корчиться от боли!
Густав плюнул на деньги, швырнул их на пол и ногой в носке задвинул под гардероб. Карле-трубач от страха начал кланяться:
— Я не хотел вас обидеть, люди добрые, простите!
Но такое халтурное извинение на папу Густава не подействовало. Он встал в позу перед Карле и грозно произнес:
— Чтоб никому ни слова о лечении!
Карле воздел руки к потолку, как бы клянясь:
— Тайны уйдут со мной в могилу, Густав!
— Так тому и быть! У нас уж отбою нет от пациентов. Но ведь всех не вылечишь!
Итак, реклама была обеспечена. Карле уже на улице поведал всем свой секрет.
Когда он ушел, Густав достал из-под шкафа деньги. Осмотрел их и поморщился:
— Это, конечно, все равно что жук начихал, но ведь, кажется, у нас хотят с помощью красных печатей увеличить, как это называется, номинальную стоимость этих сотенных.
Поутру наших чудодеев уже в шесть часов подняли с постели громким стуком в дверь. Густав растолкал Станислауса: