Что это за мать...
Шрифт:
— Полиция сдалась. Они до сих пор не дали ни единого чёртова ответа. Пять лет, и они не знают, жив он или мёртв... или...
...Или что? Что ещё может быть? Даже Генри качает головой от абсурдности этого, будто осознаёт, что других вариантов нет. Что может быть между жизнью и смертью?
— Нет никаких зацепок, — говорит он. — Никто ничего не знает.
Теперь он смотрит на меня, встречая мой взгляд.
— А потом я увидел тебя.
Мне кажется, будто я слишком резко встала. Теперь парковка кренится у меня под ногами. Я хочу, чтобы земля снова стала ровной. Я боюсь, зачем он пришёл. Я в ужасе
Неужели он верит, что я смогу найти Скайлера?
— Я видел, как экстрасенсы по телевизору помогают в делах о пропавших.
— Нет, Генри.
— Я видел, как они приводили полицию прямо к...
— Это просто стервятники, клюющие людское горе.
— Ты не поможешь? Не поищешь его?
— Я... я просто читаю по ладоням, Генри. Я не настоящий экстрасенс...
— Но ты что— то увидела.
— Нет.
Боль вспыхивает в его глазах. Он открылся мне, а что делаю я? Сыплю соль на его раны. Скорее даже приправу Old Bay. Он тянется к кошельку.
— Это из— за денег? Потому что я заплачу...
Теперь это уже пощёчина.
— Я бы никогда не взяла твои деньги.
— Тогда почему ты не поможешь?
— Потому что не могу.
Внимание Генри уплывает, отрывается от нашего разговора. Теперь он застрял в том промежуточном пространстве между "здесь" и "там". Это длится не больше пары секунд, меньше вздоха, но он полностью потерян в этом, куда бы ни унеслось его сознание.
— Ты когда— нибудь бывала на поминках по человеку, которого там не было? Они похоронили пустой гроб. Ничего, кроме пустого кармана воздуха.
Наконец он возвращается ко мне. Будто только что проснулся от глубокого сна, обнаружив, что кто— то смотрит на него в ответ. Он моргает, возвращаясь к своей пустой жизни.
Ко мне.
— Для кого этот гроб? Я не просил об этом, но все из нашей церкви настаивали, что это поможет. Завершение, говорили они. Исцеление. Все остальные двинулись дальше, но я не смогу. Как они могли так поступить с ним? Разве они не видят, что Скайлер всё ещё здесь? Я чувствую его.
Я тоже что— то почувствовала, хочется мне сказать. Это было в наших руках, в наших пальцах. Я не могу объяснить, что произошло, но знаю: если я что— то скажу, это даст человеку надежду... а за это я не готова нести ответственность. Ты только посмотри на него. Генри мучил себя своими воспоминаниями, раз за разом касаясь этого оголённого нерва последние пять лет.
Мне нечего сказать, нечего сделать, что могло бы забрать его боль. Вот где он живёт уже так долго. Его горе — его дом.
Будто я впервые вижу Генри.
— Заходи внутрь.
ШЕСТЬ
Генри нужно отпустить.
Я проведу ему сеанс. Только один раз. Он будет достаточно открытым, чтобы дать ему завершение. Затем я навсегда закрою эту дверь между нами. Никаких консультаций, никаких гаданий. Даже рукопожатия. Я просто посвечу фонариком в конец туннеля, скажу Генри, что его сын в лучшем месте, и что он наконец может двигаться дальше. Снова начать жить. Таков план.
Генри заглядывает за бисерную занавеску.
— Ты здесь живёшь?
— Временно.
Он разглядывает покрытый пылью аметистовый
— Присаживайся, — предлагаю я.
Генри ждёт, пока сяду первая. Какой джентльмен. От него веет свежим летним ароматом. Скошенная трава. По солнечному ожогу на шее я представляю, как он проводит дни в палящем зное. Ландшафтный дизайнер, как он сказал. Ловля крабов. Подработки. Ничто не привязывает его к одному месту. Он дрейфует.
— Ты всё ещё играешь на гитаре?
— Не прикасался к ней с тех пор, как... — Генри не заканчивает мысль. Ему не нужно. Когда он играл на парковке, он думал, что никто не слушает. Но я слушала. Его голос всегда был таким тихим, чуть громче шёпота. Я никогда не могла разобрать слова, но точно слышала его выдохи. Я ловила дыхание этих текстов, негативное пространство песни — одни вздохи.
— Звучало красиво, — сказала я. — Сыграй ещё.
...Сейчас? Его пальцы скользнули по металлическим струнам, кожа посылала тонкую трель по проволоке.
— Не знаю, смогу ли я ещё сыграть её...
— Почему нет?
— Это другое, когда никто не слушает. Не думаю, что она будет звучать так же, если я знаю, что кто— то слушает. Песня меняется, когда кто— то есть...
Я помню, как тогда смутилась, будто он мягко отверг меня. Оттолкнул.
— Ну и ладно, быть рок— звездой.
— Я не хочу быть звездой. Не нужно, когда у меня уже есть солнце, луна и звёзды...
Генри никогда не знал этого, но именно из— за него я сделала татуировку с созвездием на запястье. Я пыталась вытащить его из раковины — несколько месяцев, во всяком случае, — но мне бы проще было голыми руками раскрыть устрицу. Он был влюблён в того, кого не было. В призрака по имени Грейс. Она была не отсюда. Не из наших. Он упомянул свою летнюю влюблённость, и я, честно говоря, не верила, что она настоящая. Генри мог бы её просто выдумать. Плод воображения. Часть меня до сих пор не верит, что она настоящая.
— Просто чтобы прояснить, — говорю я, — я не хочу твоих денег. Мы поняли друг друга?
Генри кивает.
Я выключаю неоновую вывеску, чтобы не соблазнять клиентов прервать наш сеанс. Стеклянные трубки гаснут до тусклого костяного серого.
Пылинки кружатся в воздухе. Окно обращено к закату, высасывая цвет из занавесок, поддельный гикори выбеливается до кремового оттенка тыквы. Мир снаружи просто растворяется. Единственное, что слышно, — это равномерный гул машин с трассы 301. Теперь здесь только я и Генри.
И Скайлер. Надежда на него.
— Прежде чем мы начнём, — говорю я, — мне нужно спросить... Что ты ищешь?
— Правду. — Генри говорит это так просто, что пронзает меня.
— Ты веришь, что твой сын ещё жив?
Если мой вопрос причиняет боль, он этого не показывает.
— Да.
— А если правда в том, что его нет?
— Я готов принять это.
...Правда?
— Это мой крест, — говорит он. — Я понесу его.
Я пытаюсь прочитать его. Его убеждённость почти чрезмерна, она кажется опасной. Есть люди, которые без раздумий бросятся в горящее здание. Что— то в готовности Генри сделать шаг веры заставляет меня бояться, что он в итоге причинит себе боль.