Чтение онлайн

Один из мужчин, постарше, вероятно врач, конечно же, сбросил плед и склонился над телом молодой женщины. Что происходит, подумал я. И что будет дальше. Чем это кончится. И что я делаю и этой обстановке, которую словно видел когда-то во сне. И себя тоже словно вижу во сне.

– Значит, вы не можете сообщить анкетные данные покойной?

Да, и терминология соответствующая. Он ко всему еще чуть-чуть заикается.

Легонько – только чтобы придать своей речи изысканность. Нынче заикание в моде: это свидетельствует о глубокомыслии

и некоторой противоречивости суждений, апломбе и одновременно склонности к детальному анализу.

– Не знаю,– ответил я, стуча зубами.– Впрочем, кажется, ее зо… звали Верой.

– А где ее одежда?

– Одежда? Должна где-то быть. Может, в ванной.

Мне стало стыдно. Я машинально проверил, на месте ли штаны. Хоть бы уже это кончилось. Хоть бы вообще не начиналось.

Корсак пошел в ванную и через минуту вернулся с пустыми руками.

– Зажги свет,– деловито распорядился тот, что принес чемодан. Кто-то щелкнул выключателем. Я зажмурился от резкого света.

– Ну что ж, – произнес заместитель комиссара, предварительно помычав.

Но тут один из бригады протянул в нашу сторону поблескивающий на свету скальпель.

– На простыне следы спермы.

– Матерь Божья. Не может этого быть. Я аккуратный, – тихо простонал я.

Все на меня уставились. Откуда-то из путаницы улиц за окном донесся вой сирены. Истерический, как сигнал «скорой».

– Прошу прощения,– сказал человек со скальпелем. – Это засохший крахмал.

И на том спасибо, подумал я. Почему я не умер раньше. Сколько было возможностей. Все идет кувырком. Уже который год.

– Ну что ж, – повторил Корсак. А я ужасно не люблю, когда мысль начинают излагать со слов «ну что ж». – Поедем в комиссариат.

Я наспех оделся, достал из шкафчика документы – сам достал, по собственной инициативе, – и в сопровождении Корсака и двух пришедших с ним полицейских вышел на лестничную площадку. Двери соседних квартир были приоткрыты, меня провожали не меньше дюжины глаз. Наплевать, подумал я. Теперь уже наплевать. Так должно было кончиться. Но что должно было так кончиться.

Моя жизнь. Моя судьба. Мое невезение.

Внизу возле дома, рядом со «скорой помощью», стоял легковой автомобиль. На крыше крутились разноцветные маячки. Я заметил, что левый – красный, а правый – синий. Раньше уводили пешком. Иногда увозили на поезде.

Оба полицейских сели спереди, а мы с Корсаком – сзади. Машина выехала на сумрачную улицу и сразу попала в пробку. Под блеянье клаксонов мы медленно катили к площади Трех Крестов. Вялое движение в вялом городишке увядшего континента, подумал я. Руины позабытых войн, преставившихся режимов, незавершенных цивилизаций. Какая-то утренняя звезда, наверняка поддельная, таращилась на долину улицы.

– Я, кажется, умираю, – прошептал я.

– Что вы говорите? – очнулся блондин. В свете уличного фонаря я увидел его аккуратную макушку. Вероятно, он очень заботится о своих мягких, как цыплячий

пух, волосенках, упрямо отступающих к затылку. Педант. Боязнь облысеть приучает мужчин к педантичности.

– Мне нехорошо. Все еще темно. Который час?

– Девятнадцать,– сказал он, поглядев на пустое запястье.

– Девятнадцать? – переспросил я. – А мне казалось, раннее утро. Я где-то потерял целые сутки.

Что случилось. Что со мной случилось. Откуда я все это знаю. Кто-то мне рассказывал. Или я читал в газете. Он так печется о своих волосах, а у меня волос слишком много. Я бы мог оставить их ему в наследство. Мне они уже надоели.

– Посмотрите. Горбачев идет, – сонно сказал я.

– Где?

– Вон там, возле бутика. Все, уже вошел в подъезд.

Корсак поглядел на меня настороженно.

– Врач был похож на Юлия Цезаря.

– Какой врач?

– Тот, что приехал с вашей бригадой. Вы, наверно, кроме права изучали психологию?

– Нет, астрономию. Но не закончил.

Хорошо бы у нас были огромные, с дом, морозильники. Заморозиться и переждать. Пока все не забудется, пока настоящее не станет прошлым. По полицейской рации слышны какие-то посторонние разговоры. Кто-то смеется.

Кто-то кому-то желает спокойной ночи. А может, она вдруг встанет, встанет и пойдет, обнаженная, в ванную.

– Приехали, – сказал блондин.

Мы вышли из машины перед комиссариатом. Я знал этот дом, обыкновенный многоквартирный дом. Когда-то меня приводили сюда патрули. Когда-то я интересовался политикой и любил свою несчастную родину.

Около грубой деревянной двери, которую неизвестно зачем много раз выламывали, корежили ломами и обливали краской, – около этой двери лежала на тротуаре цыганка, прижимая к себе спящего ребенка. Увидев нас, она стала жалобно просить на незнакомом языке милостыню.

А внутри шел ремонт. Стояли обросшие известкой козлы, на полу валялись газеты былых эпох, суетились маляры в бумажных треуголках.

– Прямо, прямо, – сказал Корсак и повернул налево.

Мы подошли к двери, обитой ржавой жестью. Корсак отпер ее ключом, зажег свет и указал на две табуретки возле кухонного стола. Я сел на ближайшую.

– Подождите.

И вышел, не заперев двери. Я бы мог воспользоваться случаем. Но лучше умереть. Хорошо бы закрыть глаза и оказаться по другую сторону. Здорово придумано: оказаться по другую сторону. Бесконечные туннели, таинственные закоулки, неглубокие расщелины. Убогая фантазия.

Пустая комната. Темно-серые панели на голых стенах. Кто-то что-то выцарапывал на этой серости. Рвущийся из души протест, а может, имя случайной подружки или застрявший в мозгу афоризм. Он астроном. В голове у него трехмерная модель Вселенной. Он ни на минуту не забывает, что сине-белый чуточку сплющенный шар летит в мнимой пустоте. Для нас – ночь, а для него – пол-оборота честолюбивой и самоуверенной планетки вокруг своей оси.