Чтение онлайн

– Меня – архаровца, хулигана и воришку – сделала человеком колония. И когда я понял все, и когда во мне загорелась искра и я решил выплатить долг моей родине, и выплатить его, если нужно будет, своей кровью, когда я решил идти в военное училище, а мне отказали в этом, и правильно отказали, то начальник наш, наставник наш Максим Кузьмич, мне, бывшему архаровцу, хулигану и воришке, дал свою партийную рекомендацию. И я не подвел его, и никогда не подведу, и счастлив сказать здесь – затем и приехал, чтобы сказать ему и вам, – что я стал в одни ряды с ним, ряды Коммунистической партии!

Все встали и аплодировали,

и не хотели садиться, и снова аплодировали дружными, мощными хлопками, точно по чьей-то команде, по команде общего, коллективного сердца. Максим Кузьмич закрыл собрание, зазвучал гимн, потом опять марш, команда: «Под знамя колонии!», и снова поплыли знамена через весь зал.

Потом был объявлен перерыв, после которого должен был состояться концерт. Нина Павловна заговорила со своей соседкой, и ее нетерпеливо окликнул Антон:

– Мама! Мам! А ты знаешь, он из нашего отделения.

– Кто?

– Ну, Травкин!.. Этот, который выступал. Мне о нем Кирилл Петрович рассказал, как только я пришел. У нас и портрет его висит!

– Да ладно! Бог с ним, с Травкиным! – оборвала сына Нина Павловна. – Ты лучше скажи, как же это получилось: ваше девятое отделение, а на четырнадцатом месте стоит?

– Да ну, Мам! – недовольно протянул Антон.

– Чего «мам»? Мне и то стыдно слушать было. Люди знамена получают, а вы что? А вы чем хуже? Такой день, торжество такое, а вы сидите, глазами хлопаете, чужим успехам аплодируете.

– Ну что ты, мам? Ну что я, один, что ли?

– А ты?.. Люди подарки получают, а ты что? Тебе почему подарка нет, никак не отметили?

– Я новенький…

– А при чем здесь новенький, старенький? Не все ли равно? Значит, не за что было, потому и не отметили.

Торжественное настроение было испорчено, и Антон рад был, когда Нина Павловна, выговорившись, пошла с ним в фойе и там они встретили Травкина. Он стоял, окруженный толпою ребят, и Антон, конечно, подошел тоже, а вместе с ним и Нина Павловна. В новенькой лейтенантской форме Травкин был по-юношески свеж и возбужден. Он чувствовал на себе взгляды окружавших его ребят, выслушивал вопросы и тут же отвечал на них.

– Вы, ребята, главное – крепче держитесь. Крепче! И не слушайте разных там шептунов. И носа не вешайте! Вы думаете, я какой был? Я такой же был. Мы тоже ехали целой компанией сюда и тоже уговаривались в зону не входить, а войти – переворот сделать. А пришли – тут и переворачивать нечего, одни стены. И вместо этого устраиваться стали, кровати таскать.

– Ну ты особенно-то не хвались, ты тоже хорош гусь был, – раздался вдруг голос начальника.

Все оглянулись и, расступившись пропустили его в середину.

– Да я шучу, шучу, – улыбнулся Максим Кузьмич.

– А почему? И без шуток! – возразил Травкин. Я активистом сначала для видимости считался, разные дела покрывал. Все было! А потом одумался: выйду когда-никогда на волю – как жить буду? Жить-то надо! С того и пошло, шантрапу всякую стал гнать от себя.

– А помнишь, как она на тебя поднялась? Шурку Строева помнишь?

– Ну как же! Он мне ножом грозил. Тебе, говорит, все равно не жить. Я, по правде сказать, испугался тогда, на вахту убежал, под охрану. А вы, Максим Кузьмич, тогда пришли и говорите: «Нет, Боря! Иди! Не трусь! Нам нужно этот гнойник до конца вскрыть!»

– И ты пошел, не испугался.

Критический момент был. А потом здоровые силы победили – и пошло!

Начальник отошел, но Травкин долго еще беседовал с окружавшими его ребятами. Уже послышался звонок, приглашавший публику на концерт, когда раздался громкий голос Мишки Шевчука:

– А почему вы в колонию-то попали? По каким таким делам?

Травкин обернулся и, встретив вызывающий Мишкин взгляд, улыбнулся.

– А что – это очень интересно?

– Конечно, интересно!

– Да как тебе сказать? – ответил Травкин, вглядываясь в Мишкино лицо. – Да ты, пожалуй, сам лучше меня знаешь. Не головой думал. Понятно?

– Больше половины, – неопределенно проговорил Мишка.

– А знаешь что? Давай лучше сейчас концерт слушать, а завтра поговорим. Ладно? Как фамилия-то?

– Орешкин. Ефим Орешкин, – соврал Мишка.

– Ну вот, Ефим. Завтра и поговорим. Из какого отделения-то?

– Из первого.

Антона даже передернуло: врет! Опять врет! И в том и в другом… Зачем?

Он хотел уже сказать об этом и Травкину, но прозвенел второй звонок, и все двинулись в зал.

Концерт был неровный – одни номера были хорошие, другие похуже, но ребята несомненно старались – и пели, и плясали, и декламировали, а зрители так же старательно им хлопали, и все было хорошо.

Особенно тронула всех новая песня, которую хор подготовил специально к этому дню.

Раздалась команда надзирателя —В мастерские дружно выходить.Я иду работать, чтобы материЗа все муки радость подарить.Верю я, что мать теперь обрадую,Будет рад узнать и наш сосед:Соревнуясь с первою бригадою,Норму перевыполнили все.Улыбнулись с нами воспитатели,Трудовому дню настал конец.Говорят, письмо напишут матери,Про меня напишут: молодец!Не горюй, не плачь, моя хорошая,С каждым мигом ближе встречи час,Навсегда плохое, мама, брошу я,Чтоб ничто не разлучало нас.Пусть пока не все добротно делаю,Но берусь с душой за все подряд,Будет время, и рукой умелоюЯ добьюсь почета и наград.

Нина Павловна проплакала все время, пока пели эту песню, а соседка ее, совсем растрогавшись, проговорила:

– Вот она – Советская власть!

Домой после концерта Нина Павловна шла со своими хозяевами: Никодимом Игнатьевичем и Раюшей. По пути они разговорились о прошедшем вечере. Нина Павловна интересовалась, чем именно определяются итоги соревнования и почему, например, девятое отделение оказалось на предпоследнем месте. Это ее задело больше всего.

– Значит, ребята не взялись как следует, – коротко ответил Никодим Игнатьевич.