Червь
Шрифт:
Я начинаю терять сознание. Духотень меня больше не беспокоит, наоборот, очень странно, что в такой жаркий день мне вдруг стало так холодно. Странно. Падаю на колени и заваливаюсь на мужика, продолжающего пялиться на меня своими выпученными глазами. Того и гляди — вываляться! Мы вместе стонем, и вместе затихаем.
Падаю.
Падаю.
ПАДАЮ!
Улетаю в бесконечность, чувствуя, как отказывают руки, ноги, органы. Я словно проваливаюсь в грязную холодную яму, не имея возможности ухватиться за влажную землю, за корни растений, за пустоту.
Я словно летел в
Удар. Несильный, сравнимый с прыжком на батуте.
Внутри всё поднялась, как во время посадки, а потом быстро опало, как при взлёте. Опало к самой заднице, чуть не выскочив из неё со свистом.
Тишина.
Темнота.
На меня накатывает волна тепла, а затем, очень быстро, накатывает волна холода, как будто я валяюсь на надувном матрасе посреди океана, а вредные тучи, плывущие по небу, то скрывают солнце, то снова его обнажают.
Снова тепло. Тепло и очень плотно. Рук и ног я не чувствую, но ощущаю давление, окутывающее моё тело. Я вообще живой? Или попал в преисподнюю, прямиков в котелок грязных чертей?
Пробую открыть глаза — и понимаю, что их нет. Нет даже век. Может их срезали, а глаза забрали сраные черти? Возможно… Я ничего не чувствую. Хотя, что-то есть. Есть продолговатое тело, которое я, вроде, как ощущаю. Ощущаю себя тем самым пальцем, что впихивал в холодный, окоченевший анус. Забавно. А впрочем, не может этого быть! Что-то давит на меня со всех сторон, чуть тёплое, мягкое. Мне нравиться это ощущение. Приятное такое. Вокруг меня всё начинает вибрировать, расходясь волнами в разные стороны. Я так и чувствую ширину, частоту, и длину волны. Мне удаётся их понять… Прочитать!
— Смотри, что я принёс! — обрушивается на меня длинная волна в широком диапазоном, и я это всё понимаю, понимаю — что это мужской голос, довольный такой, как будто сделал что-то важное, а на самом деле просто жидко бзднул!
Может нас везут в больницу? Это было бы очень хорошо, а то та новая дырка, что появилась на моём теле, меня беспокоит.
— И что, — говорит женский голос, — я ими должна заниматься?
Наверно, медсестричка. Судя по голосу — симпатичная. Дай мне только прийти в себя, и тогда мы с тобой таким займёмся, что тебе и не снилось. Вот только дырку мою заштопай, и потом можешь смело свою расчехлять!
Снова накатывает ощущение полёта, и меня начинает это пугать. Меня словно охватывает паника. Я не понимаю, что происходит… Что со мной? Голова трещит от избытка сомнений, подсказывающих мне, что нет никакой больнице, что никуда меня не везут! Блядь! Да что за хуйня происходит? Где я? Где, мать вашу, я? А-А-А-А-А! ГДЕ МОЯ ГОЛОВА!
Дышу.
Нет, не дышу.
Кислород насыщает меня, просачиваясь в мой организм через узкие поры на коже. Я чувствую это. И еще чувствую… очень странное и пугающее чувство… Что ТО, что меня окружает, мертво! И я могу последовать следом…
— Хорошо, — ворчит мужчина, — я сам их разделаю!
Кого ты разделаешь и зачем? Может меня? Ну, сука, только попробуй, и тогда я так тебя разделаю, что если кто-то попытается собрать тебя обратно — получиться женщина. Дайте мне
— Мог и не говорить, а просто взять и сделать, — говорит женщина, в стиле последней стервы.
Снова лечу, чуть покачиваясь. Пытаюсь пошевелиться, толкаюсь, пробую двигаться — уже похуй как: взад или вперед, хоть куда! Но всё без толку. Обволакивающая меня материя словно окаменела. Застыла, став холодной.
Я в ловушке.
— Ну что же, — говорит мужчина, — приступим! — и начинает насвистывать тупую мелодию, от которой у меня сразу же рисуется образ румяного немца с густыми усами; в одной руке у него кружка пива, в другой — сосиска на вилке, и, чередуя возле рта руки, он смачно отплясывает в средневековом пабе. Херня какая-то!
Заткнись!
Пожалуйста, ЗАТКНИСЬ!
— Где мой нож? — спросил мужчина, и сразу же началась суета. Что-то перекладывают с места на места. Что-то с грохотом падает на пол. Кряхтя, это что-то поднимают, кладут обратно. — Ага, вот ты где! Я же просил, не трогать мои ножи! Хер что найдёшь после тебя!
— А нехера раскидывать где попало! — возмущается женщина. — Да и не трогала я твои тупые железки — ими даже хлеб не порезать!
— Ты не умеешь им пользоваться!
— Это ты своим хером не умеешь пользоваться! — и начинает смеяться. Вот жеж противная баба. Сама, походу дела, не даёт никому, и на мужика всё сваливает. Женщины…
Чувствую, как мужчина опять устраивает возню. Усаживается на стул, который начинает натужно скрипеть. Сейчас гляди так и развалится под его задом. Огромным, наверно. Затем появляется странный свист, монотонно повторяющийся. Я пытаюсь сосредоточиться. Хочу разобрать звуки, и у меня получается выудить из облака шума лязг металла. До меня доходит — он точит нож. Смачно харкает на камень и снова точит.
— Пап! — вдруг раздаётся голос мальчика. — Что сегодня на ужин?
— Иди, сам глянь.
— Рыба? — недовольным тоном спрашивает мальчуган. — Опять?
— А ты что хотел, крольчатины?
— Да!
— Ну, вот иди и поймай. Я в твоём возрасте…
— Что? — взревела женщина. — В его возрасте тебе бабка жопу вытирала лопухами! А твой сын уже сам голубей ловит!
— Не лезь в мужской разговор!
— Я куда хочу, туда и лезу!
— Вот и лезь к себе, а не…
— Вот и лезу! Кто-то ведь не в состоянии! — женщина что-то швыряет с силой и раздаётся звук битой посуды.
— Побереги посуду, — говорит мужчина, — не тебе её лепить.
— А ты попробуй слепить не из говна, видать и не будет биться о гнилые деревяшки.
Напряжённая тишина, повисшая в воздухе, вдруг лопнула, пронзённая голосом мальчика, полного энтузиазма:
— Пап, давай отрубим ей голову!
— На, держи. Руби!
— Ого, какой нож тяжёлый!
— Прицелься… так, хорошо… подними руки и бей!
Так, что там происходит? Куда целится мелкий пиздюк? Как-то всё странно, словно я рыба, но дохлая! Тогда почему я живой. Вернее, почему моё сознание живо? А что, если я попробую вспомнить что-то из прошлого. Освежу память, так сказать.