Чтение онлайн

Явилась она. Боже мой,Явилась она, как полный месяц в ночь радости,И члены нежны ее, и строен и гибок стан,Зрачками прелестными пленяет людей она,И алость уст розовых напомнит о яхонте,О, право, краса ее превыше всех прелестей,И ей среди всех людей не будет соперницы!

Когда арабы писали «Тысячу и одну ночь», они не ведали, что пишут

о моей Нине.

Она сменила платье и приколола на лиф настурции. Жаркие цветы словно вырастали из ее груди.

Пустующий зал на третьем ярусе. Расстеленное саржевое покрывало на вате… Мне было дурно, что я не могу предложить ей перину, кровать, все кровати мира, но она прильнула ко мне:

– Не стыдись. Мы довольно сражались поодиночке, не хочу больше, не могу. Если и быть презираемой и обвиняемой, то хотя бы за дело. Хочу быть до конца твоей.

Она прижалась всем телом, и я – я забыл себя.

После мы лежали, обнявшись. Брюсова Башня стала нам сумрачной огромной спальней, каменными новобрачными покоями. Я не мог смириться с мыслью, что скоро надо разомкнуть руки и выпустить мою синичку. Смерти подобно. А она вздохнула:

– Это даже символично. Во всем городе не нашлось нам лучшего места, чем твоя любимая Башня. Какое счастье, что она есть, что ее построили, быть может, для тебя и меня. Нет таких слов, чтобы описать, как я тосковала. Все эти дни, каждый из четырехсот сорока пяти без тебя…

– Нина, Ниночка, – затряс я ее. – Ты же сама пела про черный клевер! Про зло, которое есть молчание там, где надо говорить и не тянуть. Почему ты не позвала меня? Мы бы нашли выход.

– Я думала, стоит потерпеть, и все пройдет. А оно не проходило и не проходило.

– Расскажи мне про аварию, – я указал на ее трость.

– Нет, не хочу. Это в прошлом, так что и вспоминать не стоит.

На лицо ее набежала тень. Я все равно допытаюсь, но позже.

– Бедная моя. Я ведь и не знал…

– Не жалей меня, не надо. Кости срослись неправильно, Евпатория мало что поправила. Но если тебе это не страшно, то и мне тоже.

Она боится, что покажется мне некрасивой. Я зацеловал ее и заверил, что мне главное – чтобы ей не было больно.

– Когда узнал – я искал тебя, – добавил я. – Нашел. Почему ты не захотела меня видеть?

Она улыбнулась:

– А кому охота сызнова душу рвать? Мы ведь уговорились. Пока я тебя не видела, думала, сумею научиться жить опять. Если бы сегодня нас не свел тот сад…

Страшно подумать, что бы было.

Истекали последние минуты оцепеневшей тишины, вот-вот чирикнет первая из проснувшихся птиц, и наступит утро. Ночь принадлежала нам, но она была почти окончена. И вскоре и правда настало утро.

29 июля 1933

Мир сошел с ума, и я в самом эпицентре его безумия. Слухи о Башне оказались правдивы. Немыслимо. Сам пишу и сам себе не верю. Говорят, она затрудняет движение транспорта по площади, а его со временем становится только больше и больше. Ха, ну так давайте сообразим, кто тут был первым – Башня или транспорт.

В Союзе только и разговоров, что об этом. Споры, споры… Несмотря на то

что все объединились, конструктивисты от того не перестали быть конструктивистами, да и рационалисты остались собой, понимания трудно достигнуть. А впрочем, вру, выдаю желаемое за действительное. Спорят больше о новых строениях, о проектах, глобальная перестройка Москвы, «город как среда» – все как всегда. То, что Сухарева башня может погибнуть, у всех вызывает какое-то недоумение и оцепенение. Может, это и к лучшему. Полнейшая невероятность этого нам на руку.

12 августа 1933

Когда моя синичка говорит о муже, вместо глаз у нее – клочья пыли. В ту нашу единственную ночь его не было в городе, он уехал на Украину, но теперь вернулся, и видеться удается лишь урывками.

Я предлагаю уехать, сбежать.

Нина боится Вяземского, говорит, что он найдет беглецов где угодно. Я убеждаю, что наша страна велика и беспорядочна, и в ней легко затеряться так же, как и травинке в стогу сена.

А то в другое время и я впадаю в уныние. Ну, в самом деле, сколько мне еще осталось? Врачи качают головами. Может, год, а может, и день. Какое право я имею дергать ее и требовать отказаться от всей жизни – ради меня. Ведь я не могу ничего ей обещать.

Озвучил ей это осторожно.

– А кто может? – Она склонилась мне на плечо. – Вон, прошлой зимой, муж моей знакомой Анисимовой возвращался с заседания. Его только что сделали секретарем, ужасно он этого повышения дожидался. Так разгорячился, что даже шапку бобровую с головы сдернул. А тут сосулька с крыши возьми да соскользни… И стала моя Анисимова вдовой секретаря.

– Ты всегда найдешь, чем утешить… Только отчего-то мне кажется, ты не сильно опечалилась от таких вестей.

– Он мне никогда не нравился. Подлый мелкий человек, которому лишь бы доносить и наушничать.

В этом вся она. Предпочитает промолчать, но уж если ей задать вопрос, то ответит честно и прямо, и тем, кого она недолюбливает, не избежать ее оценки – всегда, впрочем, обоснованной и справедливой.

Так мы и живем. В минуты сомнения то я убеждаю ее в том, что мы владеем сокровищем, то она меня.

Нельзя забывать и того, что Вяземский угрожал моему семейству. Но я уже все решил. Если Нина согласится быть со мной, я пойду к ее мужу и поговорю с ним без обиняков. В конце концов мы оба воевали, так что нечто общее у нас есть. Он человек хоть и властный, и резкий, но, может быть, здравомыслящий.

20 августа 1933

Меня спасают только сердечные капли и Нина. Все остальное плохо.

Я не знаю, как это произошло, но угроза нависла над Сухаревой башней нешуточная. Не думал я, что все зайдет так далеко. Хотя чего я ждал? Храм Христа Спасителя был взорван без промедлений. Но то обрядовое, сакральное строение, которому не место в государстве безбожников, а Башня… Чем она кому мешает? Движению транспорта? Смешно. Кое-кто говорит, она ветхая. Так это неправда. После реставрации она сильна и могущественна, ей стоять и стоять посреди площади, внушая трепет.