Чернее
Шрифт:
Я сжимаюсь в точку, от страха, от нерешительности, от смущения, но он как-то ловко изворачивается и целует меня, так же легко, как касается, -- целует мои губы, которые только и могут, что по-рыбьи беззвучно шептать "Не надо".
Я закрываю лицо руками, и чувствую, как оно горит.
Мне стыдно, потому что он меня поцеловал, стыдно, потому что я не знаю, как реагировать, а мне уже ужасно много лет, я должна знать, должна! И этот стыд взрослой, прилично одетой тетки, которую уличают
– - Ну что?
– - ласково шепчет он.
– - Ты в домике?
– - Угу, -- выдавливаю из себя я.
– - Испугалась?
Киваю.
– - Посмотри на меня.
Я отнимаю ладони от лица, и он снова меня целует.
И тут я уже нахожу силы отстраниться:
– - Не надо.
Я думаю: надо бы сказать "Я не целуюсь с женатыми", но говорю почему-то:
– - Я не умею целоваться, -- и вытираю губы тыльной стороной ладони.
– - Ну хорошо, хорошо, не бойся!
– - Он снова пытается меня приобнять, но я его отталкиваю.
– - Послушай, я не сделаю тебе ничего, чего бы ты сама не захотела.
Он обиделся. Я вижу, он обиделся. Я смотрю на его профиль и вижу, что у него на ухе, прямо на самом верху, растет пучок волос. Мне это кажется ужасно милым. Мне хочется сказать: "У вас на ухе шерсть. Вы зверь. Зверёк. Зверюшка". Но я молчу, потому что уже понимаю: это неправильно.
– - Знаете, что такое любовь по Лакану?
– - говорит он.
Я отрицательно мотаю головой, он что-то говорит -- но тут звонит телефон.
Это Миша. Он готов выслушать наши требования. Он немного пьян, но все понимает.
Все в порядке. Мы сдадим эту книжку в срок. Я не хочу любить себя. Я хочу любить тебя и чтобы меня любил ты.
– - Я тебя не обидел?
Мотаю головой.
– - А я вас?
– - Нет. Не хочешь на "ты"?
– - Нет, не стоит.
Я смотрю на него и думаю, как холодно на улице.
Мерзкий, промозглый март. Закоченею, пока доеду домой.
Мы как-то несуразно прощаемся. Я снова не уловила про любовь по Лакану. И не смогла сказать ему, что он -- море, зверь и бог. Мое самое большое, мохнатое, мягкое счастье. Мое тепло.
Из-за бури повалило несколько деревьев, одно из которых повредило линию электропередач. Мы сидели без света несколько суток, как-то даже привыкли, Катька приклеила в туалете к бачку толстую, с руку толщиной, свечку, а то мелкий Кирилл промазывал бы мимо унитаза. Заходя в туалет, где от открытого унитаза подымался едва заметный пар -- мы же воровали батарейную воду, а это кипяток -- я ловила себя на гордости: это самый странный туалет в мире -- с романтическим освещением и ультрасовременным подогревом сидения.
Сидя на унитазе, я размышляла
Почему я никого другого не хочу?
Черт, телефон!
Успела добежать, на ходу натягивая штаны.
– - Люда?
– - Это Шеф.
– - Люда, вы видели авантитул?
– - Да, а что?
– - Люда, вы тра... сидели с этим макетом весь вечер, а у вас на авантитуле -- перевод латинского!
– - Черт!
– - Люда, чтоб в последний раз!
– - Шеф вне себя.
– - Хорошо.
– - И пока потерпите, денег нет.
– - Хорошо.
– - Через пару недель будут.
– - Ладно.
– - Да не расстраивайтесь.
– - Хорошо, не буду.
Я даже не знаю, что хуже: что я пропустила ошибку или что нет денег. Нет, хуже всего -- что я безумно хочу женатого человека. Черт. Черт. Черт.
Иду на кухню, завариваю кофе, в такт чертыханию звеню ложкой.
Сосед Коля, всклокоченный спросонья, спрашивает:
– - Можно у тебя кофе взять немножко?
– - Бери, -- говорю.
– - Слушай, почему в игре я их побеждаю, а во сне -- нет?
– - Кого?
– - Да этих... зомбей.
– - Не знаю.
– - Вот и я не знаю. Бью их, бью... у меня жизни заканчиваются -- а у них нет!
– - Ты бы играл меньше. И не ходил бы босиком по полу, холодно же.
Коля налил кофе в чашку и потащился в свою комнату. Длинный, худющий. Конечно, зомби его победят.
– - Может, тебе меньше играть?
Не слышит.
Мы много разговаривали по телефону, я решила, что это безопасно.
Мне нравилось с ним говорить. Он в основном возился с дочкой, поэтому временами отвлекался на:
– - Ай, Оля, не суй папе карандаш в ухо!
А я тогда кричала:
– - Нет, Оля, суй папе карандаш в глаз!
Или он:
– - Оля, немедленно выходи из лужи!
А я:
– - Оля, не слушай папу, бей ногой по воде что есть силы!
Оля меня, конечно, не слышала, но почему-то делала именно то, что я говорила. И заливалась смехом. Мне нравилось, как она смеется. Как все дети смеются. Как смеются счастливые.
С ним мы говорили о разном. Я рассказывала о своей жизни, он -- о своей.