Чёрная речка

№ 205

Freedom Letters

Царское Село — Париж

2026

Вижу, вижу спозаранку Устремлённые в Неву И Обводный, и Фонтанку, И похожую на склянку Речку Кронверку во рву. И каналов без уздечки Вижу утреннюю прыть, Их названья на дощечке, И

смертельной Чёрной речки Ускользающую нить. Слышу, слышу вздох неловкий, Плач по жизни прожитой, Вижу Екатерингофки Блики, отсветы, подковки, Жирный отсвет нефтяной. Вижу серого оттенка Мойку, женщину и зонт, Крюков, лезущий на стенку, Пряжку, Карповку, Смоленку, Стикс, Коцит и Ахеронт.

Александр Кушнер

До начала широкомасштабных градостроительных работ в Приморском районе в 1980-е годы Чёрная речка брала исток из обширного болота, окаймлявшего с юга озеро Долгое. Бассейн озера Долгого площадью 5,7 км2 составлял примерно половину водосбора Чёрной речки. На этом протяжении Чёрная речка принимала многочисленные малые водотоки и дренажные канавы, проложенные по заболоченной местности. Бассейн реки изобиловал родниками и выходами напорных грунтовых вод.

В настоящее время верхняя часть русла Чёрной речки либо заведена в подземные коллекторы, либо стала элементом подземного дренажа. Кроме обустроенных площадок нескольких крупных магазинов, водосбор Чёрной речки подвергся (и продолжает подвергаться) интенсивным строительным работам.

В нижнем течении Чёрная речка сохранила черты, сформировавшиеся ко второй половине XX века, и впадает в Большую Невку. Протяжённость сохранившегося участка Чёрной речки составляет около 4 км, то есть более 60% общей длины реки в естественном состоянии. Чёрной речке присвоена вторая категория рыбохозяйственных водных объектов.

Википедия

Любой, кто долго, слишком долго сидел на берегу мелкой и тёплой русской реки, глядя на берёзу на противоположном берегу, всматривался в её ствол, похожий, как говорится в одном важном стихотворении, на древнюю рукопись, свёрнутую в рулон текстом внутрь, любой, кто замечал, как эта берёза начинает двоиться, троиться — и вот она уже не берёза, а белотелая сказочная красавица, лесная кикимора, ведьма, сирена, пожирательница душ, любой, кто видел, как дрожит и зыблется полный зудящими комарами воздух, и вот уже в нём теряется, размывается понятный контур вещей и всё оказывается не тем, чем представляется, — любой, говорю я, кто долго сидел летом на берегу русской реки и начинал задыхаться во влажном, уютном тепле русской утробы, когда вот уже вам кажется, будто вы не можете встать и навсегда здесь останетесь, растворитесь в полусне русского полудня, как в бесконечно длинной и запутанной вступительной фразе русского романа с её путаным «Синтаксисом» и размытыми «Гранями», любой, кто долго сидел, кто вообще долго сидел, потому что в России все сидят, долго запрягают и никуда не едут, любой, кто долго сидел на берегу русской реки и вглядывался в двоящуюся и троящуюся, на глазах творящуюся реальность, не мог внятно ответить, зачем он тут так долго сидит и какого чёрта думает высидеть.

Кто дочитал этот абзац и не бросил чтение, может двигаться дальше. Мы отсеяли всех, кто нам не нужен, и можем наконец серьёзно поговорить с теми, кто нужен.

Однако любой, кто сидел достаточно долго — неважно где, но предположим для красоты, что на берегу летней русской реки, — понимает, что в России есть две версии всего, включая пейзаж. Одна является официальной и насквозь лживой. Вторая — диссидентской и ещё более лживой, потому что позиционирует себя как истинная, но к реальности имеет ещё меньше отношения, чем первая. В частности, вторая версия предполагает, что если всё устроить правильно, то может быть хорошо. Борьба этих версий, как бесконечная схватка нанайских мальчиков, призвана только отвлекать внимание от главного: от того устройства России, в котором всё уже хорошо, — точно так же, как и борьба нанайских мальчиков лишь маскирует тот сенсационный факт, что никаких нанайских мальчиков нет, а есть две шубы и один дядя [1] .

Согласно первой версии, официальной, в России всё плохо, и так и надо, и это хорошо. Согласно второй, в России всё плохо, но может быть иначе. Истина заключается в том, что в России всё и так уже правильно, но коль скоро она играет чрезвычайно важную роль в геополитическом устройстве мира, в его антропоморфной картине, то знать об этом никому особенно не надо, чтобы не лезли всякие. Согласно первой версии, французский маркиз Астольф де Кюстин приехал

в Россию потому, что любил путешествовать и хотел проследить, как абсолютная монархия способствует чистоте нравов, поскольку сам он был абсолютный монархист. Согласно второй, французский маркиз Астольф де, как было сказано, Кюстин приехал в Россию, чтобы тайно собрать сведения об одной из самых закрытых мировых деспотий и поведать потрясённому миру, насколько православие хуже католичества. Истина же состоит в том, что французский маркиз Астольф де, как мы уже запомнили, Кюстин был разнузданным гомосексуалистом и искал достаточно дикую страну, где можно было бы безнаказанно предаться утехам с красивыми русскими мужиками, находя для этого тихие уютные бани и не вызывая общественного осуждения. Один этнограф тоже всем рассказывал, что ездил к дикарям с целью изучения и облегчения их быта, а также, возможно, миссионерского просвещения, но истина заключается в том, что он был человек лунного света, как называл их один нумизмат, косивший под египтолога. Ездил он к дикарям потому, что папуасы были стройны, мускулисты, неприхотливы и не препятствовали ему безнаказанно резвиться даже без необходимости искать подходящую баню — что и привело к появлению в российском квир-сленге специального термина «папуас» и даже «папуаст». И посейчас можно услышать в частном разговоре: этот из папуасов, то есть — с соответствующим лукавым причмоком — из НАШИХ. Движение НАШИ обозначает то же самое.

И ведь что самое интересное — никто особенно не скрывался. Вот что пишет страстный маркиз в своём четырёхтомном труде «Россия в 1839 году», что означает на квир-сленге «Как я помылся»: «Народ здесь красив; чистокровные славяне, прибывшие вместе с хозяевами из глубины России или ненадолго отпущенные в столицу на заработки, выделяются светлыми волосами и свежим цветом лица, но прежде всего — безупречным профилем, достойным греческих статуй; восточные миндалевидные глаза, как правило, по-северному сини, а взгляд их разом кроток, мил и плутоват… золотистые пушистые усы топорщатся надо ртом безупречно правильной формы, в котором сияют ослепительно белые зубы, почти всегда совершенно ровные, но иной раз остротой своей напоминающие клыки тигра или зубья пилы… Женщины из народа не так хороши; на улице их немного, а те, кто мне попадались, мало привлекательны; вид у них забитый. Странная вещь! мужчины заботятся о своём туалете, женщины же относятся к нему с небрежением… У простолюдинок тяжёлая поступь; ноги их обуты в уродливые сапоги грубой кожи; и лица, и стан их лишены изящества; даже у молодых землистый цвет лица, особенно бросающийся в глаза на фоне свежих лиц мужчин. Во всех классах русской нации красивые мужчины встречаются чаще, чем красивые женщины, — что отнюдь не мешает обнаружить и среди мужчин множество плоских, лишенных выражения физиономий. До сих пор я ни разу не встречал на улице простолюдинки, которая бы показалась мне красивой; подавляющее же большинство их, по-моему, на удивление уродливы и до отвращения нечистоплотны. Странно подумать, что именно они — жёны и матери мужчин с такими тонкими и правильными чертами, с греческим профилем, так изящно и гибко сложенных, как видишь это даже в низших классах русской нации. Нет ничего прекраснее русских стариков — и ничего ужаснее старух».

Ну! чего вам ещё надо? каких ещё откровений? Но официальной версией было, конечно, создание рекламного буклета для абсолютной монархии, и потому абсолютный монарх его принял и даже ему благоволил. Однако с каждой новой сказанной им фразой, с каждым новым оборотом разговора на безупречном, хотя и несколько вульгарном французском языке — так болтали санкюлоты, а не дворяне, — Астольф убеждался, что в России всё действительно не то, за что себя выдаёт. Так и этот сорокатрёхлетний монарх, о котором говорили, будто от взгляда его светские женщины падали в обморок. В действительности он был да, ужасный красавец — именно красавец и именно ужасный, то есть тот, к ногам которого хочется пасть и лобызать сапоги; но чем далее они говорили, тем яснее становилось Кюстину, что перед ним превесёлый малый и даже то, что в Париже называется mauvais sujet или даже lutin, то есть юноша с причудами, любитель пригласить на интимную вечеринку вторую пару или даже специально обученную chien pour du plaisir. Он был весел без принуждения и дружелюбен без искусственности. Он вёл себя как один из немногих людей, кому в России было нечего бояться, что при его положении и сложении было отчасти даже естественно. Ну-ну, мой милый, спросил он фамилиарно, как вам наша Россия? Ваше величество с полным правом могли бы сказать «моя Россия», произнёс де Кюстин с должною учтивостию, полагая, верно, что величеству будет приятно.

Нет-нет, лукаво погрозил ему пальцем самодержец и взял из бонбоньерки засахаренный орех, приглашая французского гостя сделать то же. «Моя» пусть говорит тиран, пусть так говорит Наполеон, который кончил тем, что стал узником Cвятой Елены, самым популярным пациентом жёлтых домов и даже тортом. Ce n'est pas notre chemin, nous irons dans l'autre sens. Я вам скажу, а вы это запишите в тетрадочку и распространите или просто запомните. Искусство управления, мой милый, заключается в том, чтобы проследить особенности страны и соответствовать им, а не в том, чтобы ломать эти установления об колено. Надобно просто понять, в чём ваша страна лучше всего, и если она хорошо чирикает, то не заставлять её мурлыкать, как говорите вы, французы; faire lui ronronner. Записали? Отлично. Можете цитировать, но, разумеется, со ссылкой. У нас в России ссылка первое дело, — и он засмеялся, показав прекрасные белые зубы. Ах, ах, ах, подумал про себя де Кюстин.