Череп императора
Шрифт:
— Ладно, не курите, и Бог с вами, — согласился я. — Но вы, офицеры, и меня поймите. Я не спал всю ночь. Я не думал, что все так получится. Я, между прочим, в клуб-то этот отдохнуть приехал. Выпил, да и вообще… У меня, между прочим, голова болит. Я совсем не против с вами поговорить, но если вы не хотите, чтобы я прямо здесь заснул, дайте мне хотя бы кофе.
Один из эфэсбэшников молча встал и вышел. Вернулся он с пластмассовым подносом, на котором стояла чашка кофе и — о чудо! — стакан воды и таблетка в упаковке.
— Что это?
— Аспирин. От головы.
«Раньше самым действенным лекарством от головы в этом здании считался выстрел в затылок», —
— Имейте в виду — если вы подсунете мне «таблетки правды», то вряд ли услышите что-нибудь приятное в свой адрес.
Остр'oта получилась жалкой: собеседники даже не улыбнулись. Я проглотил аспирин и запил его кофе. Он оказался паршивым — почти не сладким и совсем не горячим. Такой же кофе в фыркающей кофеварке секретарша Оля варит нашему горячо любимому главному редактору. Решив когда-нибудь написать разоблачительный репортаж под сенсационным заголовком «Наследники КГБ ни хрена не смыслят в хорошем кофе», я от нечего делать принялся прикидывать, что же такое в этом репортаже напишу.
Майор вернулся только минут через пятнадцать.
— Вашей визитки среди вещей убитого не обнаружено, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — В его карманах найдены две авторучки с золотым пером, кошелек, носовой платок, записная книжка, ключи от автомобиля, зажигалка и пачка сигарет. Начатая. Визитки с вашим именем нет.
Сказать, что я был удивлен, — значит, не сказать ничего. Как это «не обнаружено»? А куда ж она делась? Он ее что, потерял?
— Может, завалилась за подкладку пиджака? Вы бы проверили, — предположил я.
Майор с жалостью на меня посмотрел. «Выкинул!» — оформилось в уверенность смутное предположение. Какое свинство! Вот тебе и хваленая китайская вежливость. У меня этих визиток и так, между прочим, осталось всего штук десять, а новые неизвестно когда выдадут. Хотя ладно. О мертвых или хорошее…
— Вы продолжаете утверждать, что не были знакомы с господином Ли Гоу-чжень до сегодняшней ночи?
— Продолжаю.
Офицеры обменялись многозначительными взглядами и помолчали. Сомнений в том, что высшие чины госбезопасности заканчивают спецкурсы по технике передачи мыслей на расстояние почему-то не возникало.
— Ну, хорошо, — наконец решился майор. — Вы можете идти. Вот ваш пропуск, сдадите внизу часовому. Вот мой телефон, если захотите что-нибудь сообщить, позвоните. Когда вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.
Когда понадоблюсь?! Какое великодушие, уж не броситься ли мне в ноги доброму дядечке-майору? Ставлю месячное жалованье против жетона метро, что, не будь я журналистом, париться бы мне сейчас в следственном изоляторе — где-нибудь на шестом подземном этаже Большого дома — до того самого момента, когда вежливые офицеры не определятся окончательно — а когда же это Стогов Илья Юрьевич, 1970 года рождения, уроженец города Ленинграда, им вновь понадобится.
Но — слава Богу! — я журналист, «четвертая власть», бойкое перо, наглая репортерская морда и все в том же роде. И неважно, что хранящаяся в моем нагрудном кармане потрепанная красная книжечка с едва читаемой надписью «ПРЕССА» на обложке была как-то заложена в ларьке за бутылку водки «Распутин». Важно то, что я журналист, более того, специальный корреспондент ведущей городской газеты, а значит — руки прочь! За пропавшего в недрах спецслужб журналиста плечом к плечу встанет вся пишущая братия обеих столиц, а если повезет, то, может быть, даже и провинции.
Я представил себе, как бы все это выглядело на практике, и улыбнулся. Вот прямо сегодня,
Часы утверждали, что дело шло к одиннадцати утра. Впрочем, часы мои имели тенденцию отставать, так что на самом деле могло оказаться гораздо больше. Скажем, полдень. Ехать в редакцию рано. Кроме уборщиц да разве что главного редактора, в такую рань там никого нет. Однако домой, в Купчино, в полгода уже не убиравшуюся квартиру, ехать хотелось еще меньше. В гастрономе на углу Литейного и Фурштатской я купил бутылку пива и решил, что кроме как в редакцию ехать-то, пожалуй, и некуда.
На самом деле использовать свое служебное положение в личных и низменно-корыстных целях, кроме уже упомянутого случая с оставлением в залог книжечки «ПРЕССА», мне доводилось только единожды. Дело в том, что дома у меня в туалете текла здоровенная черная труба — как я позже узнал, называется она «стояк холодной воды». Тек этот самый стояк ровным счетом полтора года, причем временами с такой интенсивностью, что по утрам мне приходилось в туалет буквально вплывать — брассом. Не помогало ничего. Ни поползновения обольстить диспетчершу аварийной службы, ни попытки подпоить «Смирновкой» дебила-водопроводчика. Стояк мой по-прежнему тек, и чинить его никто не хотел. Хрен бы, конечно, с ним, пусть бы тек, я неприхотлив и дома бываю от силы две ночи в неделю, но как-то раз приведенная Лешей Осокиным дама, выйдя из туалета, задумалась и сказала, что никогда еще не видела квартир, в которых запланировано сразу два душа. Это было последней каплей. Прошлой весной я наконец собрался и позвонил-таки начальнице жилконторы. Я вежливо изложил ей суть дела, но по всему было видно, что на мою трубу ей глубоко наплевать. И тогда, окончательно озверев, я сказал:
— Сегодня в двадцать один тридцать гранки моей газеты уходят в типографию. Если до этого времени стояк будет течь, то завтра вы, милая дама, увидите свою фотографию прямо на первой полосе. Ясно излагаю?
Излагал я, как оказалось, достаточно ясно. Прошло сорок минут, и целая бригада сантехников (поверите? — абсолютно трезвых) зацементировала мою трубу, причем намертво. Теперь, как я подозреваю, ей не страшен даже средней интенсивности ядерный взрыв.
Интересно, что здесь сыграло большую роль — незнакомое начальнице слово «гранки» или ее личная нефотогеничность? Неужели можно всерьез поверить в подобный бред, в то, что я в силах взять и вот так запросто напечатать историю собственной трубы на первой странице городской газеты?
Я не горжусь этой своей победой. Дай тебе Бог, милая начальница, всяческих успехов на работе и в личной жизни. За это я, пожалуй, и выпью. В магазинчике на первом этаже Лениздата я купил еще четыре бутылки пива. Подумал было о водке, но решил, что ладно, успеется еще.
В тоскливый кабинет с табличкой «И. Стогов. Спецкор» подниматься я не стал, а прошел мимо, в замечательный редакционный буфет.
— Привет, Илья, — заулыбалась невыспавшаяся буфетчица. Ч-черт, как же все-таки ее зовут? Наташа? Марина? Никак не могу запомнить. Неудобно даже.