Чемодан
Шрифт:
— Берем такси. Если мы поедем троллейбусом, это будет искусственно. У нас, можно сказать, полные карманы денег. У тебя есть рубль?
— Есть. Но я должен купить бутылку подсолнечного масла.
— Я же тебе говорю, деньги будут. Хочешь, я куплю тебе ведро подсолнечного масла?
— Ведро — это слишком. Но рубль, если можно, верни.
— Считай, что этот паршивый рубль у тебя в кармане…
Брат остановил машину. Мы поехали в Гостиный двор. Зашли в отдел радиотоваров. Боря исчез за прилавком с каким-то Мишаней. Уходя, протянул мне шапку:
— Твоя
Я ждал его минут двадцать, разглядывая приемники и телевизоры. Шапку я держал в руке. Казалось, всех интересует мой глаз. Если возникала миловидная женщина, я разворачивался правой стороной.
На секунду появился мой брат, возбужденный и радостный. Сказал мне:
— Все идет нормально. Я уже подписал кредитные документы. Только что явился покупатель. Сейчас ему выдадут телевизор. Жди…
Я стал ждать. Из отдела радиотоваров перебрался в детскую секцию. Узнал в продавце своего бывшего одноклассника Леву Гиршовича. Лева стал разглядывать мой глаз.
— Чем это тебя? — спрашивает.
Всех, подумал я, интересует — чем? Хоть бы один поинтересовался — за что?
— Ботинком, — говорю.
— Ты что, валялся на панели?
— Почему бы и нет?..
Лева рассказал мне дикую историю. На фабрике детских игрушек обнаружили крупное государственное хищение. Стали пропадать заводные медведи, танки, шагающие экскаваторы. Причем в огромных количествах. Милиция год занималась этим делом, но безуспешно.
Совсем недавно преступление было раскрыто. Двое чернорабочих этой фабрики прорыли небольшой тоннель. Он вел с территории предприятия на улицу Котовского. Работяги брали игрушки, заводили, ставили на землю. А дальше — медведи, танки, экскаваторы — шли сами. Нескончаемым потоком уходили с фабрики…
Тут я увидел через стекло моего брата. Пошел к нему.
Боря явно изменился. В его манерах появилось что-то аристократическое. Какая-то пресыщенность и ленивое барство.
Вялым, капризным голосом он произнес:
— Куда же ты девался?
Я подумал — вот как меняют нас деньги. Даже если они, в принципе, чужие.
Мы вышли на улицу. Брат хлопнул себя по карману:
— Идем обедать!
— Ты же сказал, что надо раздать долги.
— Да, я сказал, что надо раздать долги. Но я же не сказал, что мы должны голодать. У нас есть триста двадцать рублей шестьдесят четыре копейки. Если мы не пообедаем, это будет искусственно. А пить не обязательно. Пить мы не будем.
Затем он прибавил:
— Ты согрелся? Дай сюда мою шапку.
По дороге брат начал мечтать:
— Мы закажем что-нибудь хрустящее. Ты заметил, как я люблю все хрустящее?
— Да, — говорю, — например, «Столичную» водку.
Боря одернул меня:
— Не будь циником. Водка — это святое.
С печальной укоризной он добавил:
— К таким вещам надо относиться более или менее серьезно…
Мы перешли через дорогу и оказались в шашлычной. Я хотел пойти в молочное кафе, но брат сказал:
— Шашлычная — это единственное место, где разбитая физиономия является нормой…
Посетителей
У входа над стойкой мерцали ряды бутылок. Дальше, на маленьком возвышении, были расставлены столы.
Брат мой тотчас же заинтересовался спиртными напитками.
Я хотел остановить его:
— Вспомни, что ты говорил.
— А что я говорил? Я говорил — не пить. В смысле — не запивать. Не обязательно пить стаканами. Мы же интеллигентные люди. Выпьем по рюмке для настроения. Если мы совсем не выпьем, это будет искусственно.
И брат заказал поллитра армянского коньяка.
Я говорю:
— Дай мне рубль. Я куплю бутылку подсолнечного масла.
Он рассердился:
— Какой ты мелочный! У меня нет рубля, одни десятки. Вот разменяю деньги и куплю тебе цистерну подсолнечного масла…
Раздеваясь, брат протянул мне шапку:
— Твоя очередь, держи.
Мы сели в угол. Я развернулся к залу правой стороной.
Дальше все происходило стремительно. Из шашлычной мы поехали в «Асторию». Оттуда — к знакомым из балета на льду. От знакомых — в бар Союза журналистов.
И всюду брат мой повторял:
— Если мы сейчас остановимся, это будет искусственно. Мы пили, когда не было денег. Глупо не пить теперь, когда они есть…
Заходя в очередной ресторан, Боря протягивал мне свою шапку. Когда мы оказывались на улице, я ему эту шапку с благодарностью возвращал.
Потом он зашел в театральный магазин на Рылеева. Купил довольно уродливую маску Буратино. В этой маске я просидел целый час за стойкой бара «Юность». К этому времени глаз мой стал фиолетовым.
К вечеру у брата появилась навязчивая идея. Он захотел подраться. Точнее, разыскать моих вчерашних обидчиков. Боре казалось, что он может узнать их в толпе.
— Ты же, — говорю, — их не видел.
— А для чего, по-твоему, существует интуиция?..
Он стал приставать к незнакомым людям. К счастью, все его боялись. Пока он не задел какого-то богатыря возле магазина «Галантерея».
Тот не испугался. Говорит:
— Первый раз вижу еврея-алкоголика!
Братец мой невероятно оживился. Как будто всю жизнь мечтал, чтобы оскорбили его национальное достоинство. Притом что он как раз евреем не был. Это я был до некоторой степени евреем. Так уж получилось. Запутанная семейная история. Лень рассказывать…
Кстати, Борина жена, в девичестве — Файнциммер, любила повторять: «Боря выпил столько моей крови, что теперь и он наполовину еврей!»
Раньше я не замечал в Боре кавказского патриотизма. Теперь он даже заговорил с грузинским акцентом:
— Я — еврей? Значит, я, по-твоему, — еврей?! Обижаешь, дорогой!..
Короче, они направились в подворотню. Я сказал:
— Перестань. Оставь человека в покое. Пошли отсюда.
Но брат уже сворачивал за угол, крикнув:
— Не уходи. Если появится милиция, свистни…