Человек боя
Шрифт:
– Подрался, – наметил улыбку Крутов, раздумывая, сообщать ли дяде о ранении Осипа, потом все же решил рассказать, слегка приуменьшив размеры драмы.
Иван Поликарпович выслушал весть с изумлением и недоверием, хмель его как рукой сняло. Он даже переспросил, правда ли это, так был поражен новостью, а затем только хлопал руками себя по коленям, приговаривая: ах, варнаки, ах, поганцы! – и взгляд его, взгляд человека, всю жизнь дарившего людям добро, говорил о том, как глубоко он подавлен и растерян.
Ефросинья Павловна была потрясена не меньше мужа, однако по натуре умела сдерживаться и лишь вздыхала,
– Я достану транспорт, – обнял он обоих, – и отвезу вас в больницу. Не переживайте. Осип уже вовсю травит анекдоты, да и баба Аксинья поправляется, так что скоро выйдут. А бандюг тех уже нашли добрые люди и воздали им по заслугам. Дядь Вань, у меня к тебе просьбочка небольшая имеется. Вишь, в каком обмундировании приходится щеголять? Стыдно на глаза людям показываться.
– Да и я тоже обратил внимание, – слегка ожил Иван Поликарпович, – неужто, думаю, ограбил кто? С тобой-то все в порядке? Надолго приехал?
– Скорее всего надолго. Отпуск взял. – Крутов не стал разочаровывать старика рассказом о своем содержании под стражей. – Дядь Вань, мой кэш временно отощал, одолжи деньжат. Пойду куплю что-нибудь поприличней.
– Фруз, неси шушпан.
Ефросинья Павловна принесла старинный кафтан с длинными карманами, в которых Иван Поликарпович хранил наличность.
– Сколько тебе надо?
– Рублей пятьсот, думаю, хватит. Я отдам через пару дней.
– Не требеси, бери и не думай о долгах. На жизнь нам со старухой хватает – и ладно. Подожди-ка, я тебя сейчас ерофеичем напою.
Старик, припадая на больную ногу, скрылся в сенях, загремел дверцей погреба и вскоре вернулся с трехлитровой бутылью темно-зеленого стекла, вытащил пробку, понюхал, зажмурился.
– Эх, хороша, ядрена корень! Всю хворь вытянет.
– Что это? – с настороженностью спросил Крутов, зная пристрастие дяди ко всякого рода наливкам и настойкам.
– Это – ерофеич, – веско поднял палец Иван Поликарпович, – настой на травах. Он тебя прогреет и силу даст.
– Может, не надо?
– Не боись, племяш, я плохого не посоветую, а этот настой еще моя бабка Маша делала, траву тирлич собирала. – Иван Поликарпович на треть наполнил рюмку густой зеленой жидкостью, пахнущей камфарой, смолой и травой, протянул Егору.
– Пей.
Крутов покорно взял рюмку и сделал глоток, смакуя жидкость на языке, прислушиваясь к своим ощущениям. Вкус у настоя был специфический – перец пополам с орехом и медом, и глотать его было не очень приятно. Но потом вдруг началась череда странных движений языка, гортани и стенок кишечника: будто там стали появляться и лопаться пузырьки газа, – у Егора закружилась голова, и он вынужден был присесть.
Метаморфоза его ощущений между тем продолжалась. Его прошиб пот, жаркая волна прокатилась по телу от макушки до ног, пальцы рук стали ледяными, уши, наоборот, запылали огнем, голова распухла, стала пустой, ясной и звонкой, а сердце заполонило все тело и с шумом фонтанировало не кровью – огненной лавой. Затем все шумы стихли, их задавил звенящий гул, похожий на густой звон проводов зимней морозной ночью, а тело превратилось в глыбу стекла. Казалось, шевельнись – и оно рассыплется
Еще с минуту Крутов отдувался и приходил в себя, а когда окончательно очнулся, осознав себя сидящим на стуле, то поразился тому ощущению бодрости и силы, которое кипело в крови и заставляло мышцы играть и требовать нагрузки.
– Ну как, живой ты ай нет? – довольно ухмыльнулся старик.
– Нет слов! – искренне ответил ошеломленный Егор. – Ощущение совершенно сказочное: я все могу!
– Еще бы, я этим снадобьем только и спасаюсь, ногу мажу и внутрь принимаю. Врач приходил, грит – ложись в больницу немедля, а то ногу отрежут, а я вот ужотко второй год держусь. Хочешь, отолью склянку? Только пей не часто и помаленьку, сто лет жить будешь.
Иван Поликарпович нашел плоскую стеклянную фляжечку из-под алтайского бальзама, отлил в нее ерофеича и вручил Крутову.
– Пользуйся и заходи почаще, не обижай стариков, всегда будем рады.
Егор обнял дядю, поцеловал Ефросинью Павловну и вышел. У перекрестка оглянулся, чтобы помахать рукой: старики стояли у калитки и дружно ответили на его жест. А у Крутова защемило сердце: жить обоим осталось не так уж и много, несмотря на умение дяди хорохориться и выглядеть здоровым и сильным.
В центральном универмаге Жуковки Крутов купил себе рубашку цвета маренго с короткими рукавами, джинсы, плавки, носки и кроссовки, тут же переоделся в парке, за кустами, а выданные в милиции обноски свернул и положил на скамеечку – для бомжей или тех, кто нуждался даже в таких вещах. Так как в райцентре ему делать было нечего, Крутов не спеша зашагал по дороге к выезду из города, надеясь на попутку. Пешком топать восемнадцать километров до Ковалей все-таки было не здорово, несмотря на распиравшее грудь после приема ерофеича чувство бодрости.
Остановилась третья по счету машина – новенький молоковоз, в кабине которого, кроме водителя, сидела девочка лет двенадцати, как оказалось, его дочка. Разговорились. Посудачили о том о сем, о жаре и видах на урожай, о ценах на продукты, а также о проблемах воспитания детей.
– Ты знаешь, что творят в школе эти оглоеды? – возмущался шофер Витя, примерно одного возраста с Егором, быстро перейдя с пассажиром на «ты». – Не поверишь! Ну, учиться и мы не особенно хотели, но нынешняя молодежь совсем учителей не замечает, в упор! Да еще угрожает: не поставишь тройку – дом спалим! Или вот аборты делают в шестом классе! Да разве такое было в наше время?! Хорошо у меня Танька воспитанная, книжки всякие любит читать, не оторвешь. А то тоже залетела б… Или вот еще случай. Я в Фошне в своем доме живу, а сосед мой Колька квартиру получил в девятиэтажке, у нас тоже такие строить начали. У него пацан в четвертом классе учится, и в школу теперь ему ходить надо через три улицы, так что пацаны удумали: плати, говорят, за проход по нашей территории! Это, мол, «зона наших интересов». Каково?! Насмотрелись американского дерьма по телеку…