Шрифт:
Память Антона Павловича Чехова для всех нас священна.
Поэтому, с благоговейным чувством в годовщину его кончины возлагаем на дорогую могилу венок.
Увы — венок терновый.
Впрочем, Антон Чехов слишком русский писатель, чтобы мог надеяться на пошлейший лавровый венок.
Русским писателями терновые венки более сродни. Итак:
— Г. редактор! Вас спрашивают.
— Кто?
— Говорит: Чеховьянец. Должно, из армян.
— Да что ему нужно? Чем занимается?
— Я спрашивал. Говорит: Чеховьянец.
— Странное занятие. Пригласите его;
Вошедший господин вынул из
— Вот.
— Что это?
— Не купите ли?
Я внимательно осмотрел разложенные богатства.
— Видите ли что… Я предпочитаю покупать спички неиспользованными, оптом, так… не менее целой коробки сразу. Сахар я приобретаю по знакомству, необгрызенный и, кроме того, стремлюсь, чтобы он был без желтых пятен. Покупка тоже оптовая: два-три фунта… Билет этот более полезен велосипедисту Терентию Иванову, чем мне — не велосипедисту и не Терентию Иванову. И, наконец, салфетка носит на себе очень заметный светлый знак из букв и орнамента: «Золотой Якорь». Ну, какой же я, посудите сами, Золотой Якорь?!
— Ничего вы не понимаете, — сурово оборвал меня посетитель. — Я чеховианец.
— Ага… Ну, что, как у вас на Кавказе… все спокойно?
— На кой дьявол нам с вами Кавказ?! Я там никогда и не был!
— Простите, но ваша фамилия…
— Это моя профессия!? Посудите сами: раз есть пушкинианцы — почему не быть чеховианцам?
— Допустим. Ну? Что вам нужно?
— Купите у меня эти вещи для Чеховского музея. Замечательные реликвии. И недорого: пара спичек по 15 рублей — вместе уступлю за 25, сахар; ну, это… я сам на него смотрю сквозь пальцы. Три-пять рублей совершенно предовольно за этот увражик. Салфеточка — вещь диковинная. На ней, так сказать, отпечатлелись типично чеховские черты. А велосипедный билет?.. о, это вы должны у меня с руками оторвать.
Хорошо было бы оторвать ему руки даже без этого билета. Но, признаться, велосипедный билет меня заинтриговал.
— Что же это за билет?
— А вы на фамилию обратили внимание?
— Ну, да. Иванов.
— То-то и оно. Прообраз знаменитой Чеховской драмы.
— Это что же… Чехов своего «Иванова» и писал с этого… велосипедиста Терентия Иванова?
— Нет, но фамилия! Замечаете — фамилия? Одна и та же. Родственники Терентия рассказывали мне, что гениальный писатель долго не мог остановиться на каком-нибудь названии своей пьесы, пока не познакомился с Терентием. Тут его и осенило! Взял и на звал: Иванов. Просто и мило. Этот билет был семейной реликвией, пока нужда не заела семью Ивановых. Тут-то я и подвернулся. Купил совсем за гроши: полтораста. Дайте нажить четвертной. Отдам за 175.
— Спички тоже относятся к билету?
— Нет, спички особо. Однажды был сильный ветер. Могучие деревья гнулись, как тростинки; и вот Антон Чехов, желая закурить трубку…
— Полно вздор говорить. Чехов не курил ни только трубки, но даже папирос.
— Курил! Ей Богу, верьте совести — курил. Только он стеснялся родных. Нежная, деликатная натура — не хотел никого огорчать. Тончайшая организация… Впрочем, спички я могу уступить и за две красненьких. Но очень хорошие спички.
— На что они мне, — усмехнулся я. — Если бы еще были необгорелые…
— Варвар! — хлопнул он меня салфеткой по плечу, кокетливо
— А в лавке берут 17 копеек за фунт.
— Нет!.. И это называется культурный человек! И это называется писатель! Редактор! Знаете ли вы, что однажды в Москве незабвенный творец «Романа с контрабасом» пил кофе, и хозяйка наложила в чашку столько сахару, что он усмехнулся своей ласковой немного задумчивой улыбкой и сказал: «Ого! Сахару слишком много. Приторно!». Заметьте, какая чуткая организация, не выносящая ничего лишнего, ни каких преувеличений: «Приторно!». Хотите, я вам запишу этот случай? Или сами запишите… Только не забудьте эти чудесные, так рисующие Чехова, слова: «Ну, и навалили же вы сахару! Чуть сами туда не сели!». Какой истинно «чеховский» сарказм, какая ирония. Каждое слово алмаз. Вы только вслушайтесь в эту расстановку слов: «Ну, и напихали же вы сюда сладости! Как чашка не лопнет! Вас только заставь богу молиться!..» Это чудесное словечко «моление» Берете?
— Что?
— Сахар.
— Ну его.
— Странно. Неужели и салфетка для вас пустой звук? Видите, какая?
— Да. Грязная.
— Святая грязь! Однажды проникновенный творец «Лошадиной фамилии» ел у себя в Мелихове кисель. И вдруг ложкой как тяпнет по тарелке!..
— Зачем? — изумился я.
— Это у него бывало. Задумается, a потом вдруг рассмеется своим мелодичным смехом неизвестно чего, да ложкой по тарелке — хлюп! Так и тут. Ну, кисель весь на белые брюки фонтаном. Покойный Тихонов присутствовал при этом — можете проверить. Что тут был за переполох — нельзя себе представить! Брюки-то восемь, a то и все десять рублей стоили. Все оцепенели прямо. А он, как ни в чем, не бывало, схватил со стола салфетку, да и давай чистить брюки.
— Странно, — поднял я брови. — Вы говорите, что дело происходило у него в имении, a на салфетке написано «Золотой Якорь».
— Извините, — сурово перебил он. — Память великого бытописателя сумерек священна, и не нам ее загрязнять. Утверждали же, что Некрасов слишком счастливо играл в карты. Неужели и мы, подобно этим гробокопателям, бросим тень на великую могилу?!
— Чем же вы можете доказать, что эта салфетка именно Чеховская?
— Pardon!! А пятна?
— Ну, пятна… Пятна вы и сами могли сделать.
— Pardon!! Я бывший офицер, и если превратности судьбы заставили меня… то я, вообще, прошу… Знаете; не того!.. Мировые на это смотрят очень серьезно. И потом вы говорите абсурд! Ну, предположим, я сделал пятна на салфетке… А спички? А сахар? Я их тоже сделал? Значить, я должен, по вашему, открыть спичечный и сахарный заводы?! За кого вы меня принимаете? За графа Бобринскаго? За Лапшина?!!
— Если вы будете кричать, я велю вас вывести…
Усталым взглядом посмотрел он на меня.
— Ну, хотите за все двадцать пять рублей? Ведь, салфетка одна, если даже она и не чеховская — на худой конец полтора рубля стоит. А спички! А сахар! А велосипедный билет прообраза Иванова?!
— Не надо, говорят вам. Вот если бы у вас были какие-нибудь личные воспоминания о Чехове…
— Есть! Чего же вы молчали?..
— О чем?
— Вот, например, один памятный разговор с ним. Однажды он рассказывал, как хотел открыть лотошный клуб и как все уже было сделано, да администрация запретила.