Чехарда
Шрифт:
— Сейчас же надо сообщить Виктору Макаровичу! Чтобы он не страдал ни одного лишнего часа. Мама с Лукьяновым своего добьются. Я абсолютно уверен!
— И я, — сказал папа.
Виктора Макаровича дома не оказалось. К двери была приколота записка: «Я у Димули». Значит, он ждал кого-то…
Не кого-то, а только меня! Потому что только я знал, что Димулю зовут Димулей.
Я ринулся обратно к своему дому. Ведь Димуля, Римма и Мандолина жили в соседнем подъезде.
Дверь мне открыл Володька.
Он не упал в обморок от
— Что с тобой?
— Ничего… Сейчас узнаешь!
— Проходи, — сказал он. — Есть хочешь? — И пошел на кухню.
— Куда ты?! — воскликнул я. — Сначала послушай…
— Подожди немного. У меня пригорит… Мандолина был хозяйственным парнем.
Перед первым отчетным концертом он очень волновался, конечно, но все же заметил, что у Лешки из средней группы на куртке оторвана пуговица.
— Хочешь, пришью? — спросил он.
— А нитки с иголкой?
— Найдутся.
Оказалось, у Маргариты Васильевны действительно есть и то и другое.
— А пуговица? — спросил Лешка.
— От заднего кармана брюк оторвем. Там никто не увидит.
Он оторвал и пришил.
Когда я сообщил об этом маме, она сказала:
— Значит, в будущей своей семье он будет играть те же две роли, которые я исполняю в нашей.
— Какие две? — спросил я.
— Мужчины и женщины!
Володька не любил восклицаний и суеты. Когда в день концерта его вызвали на «бис», он вышел так, будто ребята из нашей школы не надрывались и не выходили из себя от восторга. Казалось, он был наедине со своей мандолиной. Сел, снова склонился над ней, как над ребенком, и во второй раз заиграл «Дунайские волны».
Я, конечно, не сказал ему о том, что наша школа выполняла данное мне обещание. Он бы этого не простил…
Мне хотелось, чтобы в момент, когда я буду объявлять свою новость, все были в сборе. Поэтому я подождал в коридоре, пока Володька не появился с огромной кастрюлей в руках.
— Будем есть суп, — сказал он. — Есть хочешь?
— Сейчас вам будет не до еды. Не до супа! — сказал я. — Вот если бы было шампанское!…
Володька взглянул на меня с недоумением. Мы вошли в комнату… Виктор Макарович и Димуля на диване играли в шахматы.
— Мишенька! — воскликнул Виктор Макарович. — Как раз я выигрываю.
— Хоть бы раз мне удалось не проиграть… — с досадой, поглаживая свою круглую голову, сказал Димуля.
— Сегодня мы все победили! — сказал я.
— Кого? — спросил Виктор Макарович.
— И ваш консилиум… И Дирдома!
— Что ты имеешь в виду?
— Будет создан ансамбль «Взвейтесь кострами!…». А у ансамбля будет художественный руководитель. Догадайтесь кто? На фотографии мы видим сейчас его спину! — Все уставились на фотографию. А я продолжал: —
Володька поставил кастрюлю на стол так тяжело, что я понял: моя новость произвела на него впечатление.
— Осталось только выбить штатную единицу. Ее выбивают Лукьянов и моя мама. Так что можно не сомневаться!
Все молчали.
— А Маргарита Васильевна будет дирижировать… — сказал я.
И тут понял, что поговорка «Как гора с плеч» очень точная. Виктор Макарович встал, распрямился.
— Если так… — сказал он. — Если так…
И заходил по комнате. А я ходил за ним и объяснял, что если Лукьянов и мама за что-нибудь берутся, можно быть абсолютно спокойным.
— Как это хорошо! Как хорошо!… - повторял Димуля. — Значит, и Володя останется… А то директор говорит: «Когда исправишь тройки по математике, тогда и будешь играть…» А если он их никогда не исправит?
— Не в этом дело, — пробурчал Мандолина.
— Я твой отец… Я за тебя радуюсь… Надо Римме позвонить. Рассказать…
Он поднялся с дивана.
— Суп остынет, — остановил его Мандолина.
— Хозяйственный он у тебя! — похвалил Виктор Макарович. Ему хотелось говорить людям приятное.
— Если быть объективным… — начал Димуля. Володька сразу отправился за чем-то на кухню.
— Очень заботливый! — повторил Виктор Макарович.
— Мать часто в больнице. Так что приходится…
— А вот пусть Римма… — начал я. И приостановился.
— … Григорьевна, — подсказал мне Димуля.
— Пусть Римма Григорьевна расскажет этому вашему соседу… Сама пусть расскажет! Тогда все во дворе…
— Она говорила. А он в ответ: «Что же еще мать может сказать о своем сыне!» Даже вспомнил какую-то старую притчу. В ней сын, стараясь доказать одной жестокой девчонке свою любовь, вырывает у матери из груди сердце. Бежит с ним, спотыкается, падает… А сердце спрашивает: «Мой сын, не больно ли тебе?»
— До чего же люди иногда умеют видеть в других только то, что хотят видеть! — сказал Виктор Макарович. — И статьи тянут себе на помощь, и старые притчи…
— Я думаю, они просто не любят музыку. Мандолина их раздражает… Не Володька, а инструмент, — застенчиво согласился Димуля.
Он махнул рукой и ушел в коридор звонить по телефону. Володька тут же вернулся. И разлил суп по тарелкам. Когда человек волнуется, у него нет аппетита… Мандолине было неудобно напоминать нам, что суп остынет. А мы с Виктором Макаровичем стояли и смотрели на фотографию, на которой Дима и Римма пели.
— Почти для всех них это было вроде игры… — неожиданно сказал Виктор Макарович. — Но я всегда думал: человек, который любит песни, не может быть злым человеком. Это для меня было главным… Давайте-ка и мы устроим игру! Поскольку все хорошо, что хорошо кончается. Вот сейчас Димуля вернется, и тогда…