Чайка
Шрифт:
Заметив скользнувшую по его губам улыбку, генерал яростно смял в кулаке какую-то бумажку.
— Если бы дело шло только об одном мосте, — чорт с ним, полбеды… Мы поверили вашим обещаниям. Понимаете? Поверили! И большую часть боеприпасов и техники адресовали на вашу магистраль. Перекинуть все эти грузы на другие магистрали — это… Вы понимаете, чем это пахнет?
Ридлер пожал плечами.
— Свои обязательства я выполняю, ваше превосходительство, — сказал он холодно. — А наступление… Ни я, ни вы не предполагали, что оно начнется так скоро, не правда ли?
Генерал поднялся так стремительно, что от крестов, заколыхавшихся на его
— Я с самого начала был против экспериментов в полосе, непосредственно примыкающей к фронту. На войне нужны действия, а не эксперименты, солдаты, а не фокусники!
Он сдернул с вешалки доху и, залезая в нее, подошел вплотную к Ридлеру, неторопливо надевавшему перчатки.
— Какие у вас гарантии, что этот мост будет вообще построен?
— Гарантия — мое слово, ваше превосходительство! Я считаю это вполне достаточным.
Генерал оторопело вытаращил глаза, не зная, как понять — издевается над ним этот гиммлеровец или говорит серьезно.
Ридлер усмехнулся, достал из кармана телеграфный бланк, заполненный подслеповатыми буквами, и передал, генералу. Тот хотел швырнуть бумажку, не читая, но, увидев подпись, вздрогнул и поднес ее к глазам.
«Господину фон Ридлеру. Телеграмму вашу получил, с ее содержанием ознакомил фюрера. Передаю его привет и благодарность за ваш труд. Вы совершенно правы: Советская Россия не составляет исключения. Внедрение нового порядка в ней — такое же реальное и несложное дело, как и в других странах… Восстановлением моста и магистрали силами русских в тяжелой обстановке прифронтового района вы докажете дуракам, которые жалуются, что у них в глубоком тылу непокорное население: дело не в населении, а в тех, кто управляет. В средствах не церемоньтесь. Ваше примерное рвение не оставим без соответствующей награды. Буду в России, заеду к вам. Ожидайте в первых числах декабря. Хайль Гитлер!
— Хорошо, я прикажу, чтобы вам дали все, в чем вы нуждаетесь, — с трудом проговорил генерал.
Вероятно, он хотел сказать еще что-то, но дверь блиндажа распахнулась, и долговязый офицер, просунув голову, крикнул:
— Фельдмаршал Браухич!
Ридлер взглянул на генерала насмешливо, с дерзким вызовом.
— Все, что мне нужно, ваше превосходительство, я перечислил в смете.
Он поклонился и вышел.
На поле, окутанном вечерними сумерками, квадратами и прямоугольниками выстроились пехота и кавалерия. По дороге шли белые танки, белые орудия и белые автомашины, нагруженные снарядами. Небо гудело от патрулирующих самолетов. В проходах между квадратами и прямоугольниками войск продвигались штабные автомашины; в передней во весь рост, с поднятой рукой, стоял Браухич, только что прилетевший из ставки в сопровождении генерала Гудериана.
— Nach Moskau! Heil Hitler! [2] — взрывами, пьяно катилось по полю.
Ридлер подошел к офицерам, столпившимся на бугре, неподалеку от блиндажа генерал-интенданта.
Скептически оглядывая поле, грузный полковник говорил адъютанту командующего:
— Солдаты раздеты — это один факт. Солдаты не отдохнули — другой факт. За спиной у нас чорт знает что — это третий факт. А подъем, о котором вы, господин адъютант, говорите, — это водка!
2
На
— Если поточнее выразиться, господин оберет, — не водка, а «три дня».
Ридлер улыбнулся: он знал, какой смысл содержала в себе эти слова, — по всем дивизиям, как он слышал, было объявлено: Москва на три дня отдается в полное распоряжение армии — каждый солдат сможет взять там все, что ему понравится.
Чувствуя, как у него раздуваются ноздри, точно у коня, который, наконец, вырвался из тесного стойла на простор, и, конечно, не для того, чтобы позволить кому-либо взнуздать себя, Ридлер полной грудью вобрал в себя воздух и по-хозяйски широко повел взглядом.
Веселые, хищно разгоревшиеся глаза его выхватывали из строгих квадратов солдатские головы, покрытые платками и шалями, женские горжетки, смятые ремнями от винтовок и автоматов, дырявые, растоптанные сапоги… Снижая боеспособность армии, все это, конечно, оттянет день победы и даст ему нужное время, чтобы управиться с мостом.
Вдали гулко прокатился отзвук мощного орудийного залпа. Опять и опять… На мгновение замерло все — ни единой команды, ни малейшего движения: все смотрели в сторону леса, над которым зловещей тучей поднялась лохматая грива дыма.
— Началось! — восторженно прошептал адъютант командующего.
Ридлер взглянул на часы — пора было спешить на аэродром.
Часом позже он летел уже над своим районом.
Редкие снежинки липли к окну самолета. Становилось заметно теплее. Мотор гудел ровно, убаюкивающе. Ридлер, улыбаясь, протирал запотевшее стекло. Воздух вокруг самолета был сумрачный, вверху плыла сгущенная темнота, а далеко внизу белым холстом мелькала земля — головлевский пустырь. Вот разлитым чернильным морем закружился лес, и опять белая земля, и на ней рядами темные дома, похожие на игрушечные ящички: кажется, Уваровка. В каждом из этих ящичков притаились люди, послушные его воле. Свыше двух суток не был он здесь, но знает, где и что делается. Все здесь в его власти. Захочет — и в несколько минут не станет ни этих ящичков, ни притаившихся в них одеревеневших от страха людей. Но он не сделает этого: они нужны ему, как лестница к вершине карьеры. По их согнутым спинам он сделает разбег для старта на Москву.
«Пусть живут!»
Неожиданно резко качнуло, и Ридлер увидел, как темное море леса вдруг накренилось и стремительно ринулось кверху: самолет шел на посадку.
Выпрыгнув из кабины, Ридлер удивленно свистнул: с крыльев самолета капало, и воздух был по-весеннему теплым.
«Как быстро все меняется в этой славянской стране!» — улыбнулся он и зашагал к танку, стоявшему метрах в ста от посадочной площадки, а в голове почему-то шумно плыло одно слово: «Меняется, меняется, меняется…»
И вдруг, остановившись, он хлопнул себя по лбу: «Зачем выжидать? Такое дважды не повторяется… Реально ли? — мелькнуло сомнение, но Ридлер тут же откинул его, — А почему бы и нет? Мост отстроен наполовину, и затрачено на это две недели. Почему же на вторую половину расходовать времени больше? На строительстве все идет хорошо. Медленно? Ну и что же? Медленно — это не значит нереально. Медленно — значит надо ускорить. Надо заставить, чтобы каждый человек работал, как сто чертей! Сдохнет половина — пожалуйста! Для того и ведется война, чтобы другие народы освободили землю для немцев. Пусть дохнут, лишь бы остальные к приезду Гиммлера восстановили мост и магистраль».