Чайка
Шрифт:
Он стоял перед ними — сильный, широкоплечий, в рубахе с расстегнутым воротом и с засученными по локоть рукавами.
Густые брови Любы дрогнули, складка между ними разгладилась, и лицо ее от этого сразу стало добродушным и приветливым.
— Парнишка ты вроде ничего, скажу… Когда мы на конюшню шли, Катя у себя была.
— В Ожерелках?
— Да нет, в сельсовете.
Федя удивленно посмотрел на подпись внизу объявления, затем опять на девушек.
— Разве она больше
— Избачка. Только у нее теперь еще другая работа, — вмешалась в разговор девушка в голубой кофточке. — Она у нас секретарь.
— Секретарь?
— Комсомольский, — пояснила Люба и тронула лошадь.
Федя постоял, пока телега скрылась за углом, и зашагал обратно.
Катя сидела в сельсовете одна за столиком, заваленным книгами и брошюрами.
— Извините, товарищ Волгина… — Федя переступил порог и остановился, изумленный. — Такая молодая?
Катя отвлеклась от книги и взглянула на него не то с досадой, не то с удивлением, потом засмеялась.
— И сам не больно старик.
— Как сказать. Еще столько, полстолько да четверть столько — и стариком буду.
Он подошел к столику и протянул ей руку:
— Корреспондент из Калинина, Федор Голубев.
— Катя. — Она сказала это так просто, что он смутился и тут же поправился:
— Федор Голубев — по паспорту, а в жизни меня тоже короче зовут: просто Федей.
— Садитесь, Федя. Уж очень вы, корреспонденты, много расспрашиваете. Можно подумать, сами в избачи собираетесь и выпытываете: подходяще это или нет? Комсомолец?
— С тридцать второго года.
— Это хорошо.
Феде нравилось, что она разговаривает с ним, будто со старым знакомым.
«Агротехника льна», — прочел он на обложке одной книги.
— В специалисты по льну готовитесь?
— Нет, это не я… Девчата наши в молодежное звено организовались и хотят такой лен вырастить, чтобы…
Федя вынул записную книжку.
— Ой-, обождите! — вскрикнула она, точно испугавшись, и тихо попросила: — Вы про лен не записывайте…
Стекла окна вдруг блеснули, и в, комнате стало светло и розово. Скользнув по подоконнику, лучи солнца легли на книги, на катину руку, на кончик ее уха, запутались в ее волосах.
— Солнце?! А у меня все огонь! — Быстро поднявшись, она потушила лампу и распахнула окно.
— Засиделась я. — Катя заложила руки за голову и сладко потянулась. — Вот времени, корреспондент, мало… Так мало! Не успеешь оглянуться, а дня уже нет…
Она взяла со стола черную записную книжечку и вслух прочла: «13 июня, утро. Побывать у девчат. Дождаться агронома. Сходить домой…»
— Знаете, я не была дома со вторника. Это сколько же?
— Пять
— Неужели, пять —? — Катя покачала головой и как-то виновато засмеялась. — Не знаю как и отговариваться буду от мамки. Да все так получается: то дела, то девчата к себе затащат. — Она взглянула на тикающие ходики: было без десяти минут семь. — Вы, наверное, с вечера не ели. Хотите?
— Есть? — Как говорят врачи, особых показаний: нет, но и противопоказаний не имеется.
— А вы веселый, — одобрила Катя. — Значит, так сделаем: пойдем ко мне, а дорогой и за чаем; поговорим. Подходит?
— Со всех сторон. — Федя приподнял книгу, которую перед его приходом читала Катя. На желтом корешке ее было оттиснуто:
«Практический справочник по хлопководству. Узсельхозгиз. Ташкент. 1930».
Катя молча взяла у него книгу и сунула в ящик стола.
На улице Федя попытался расспросить ее про лен, но Катя перевела разговор на другое, а когда вышли за село, и совсем умолкла, о чем-то глубоко задумавшись.
На небе кое-где белели облачка, неподвижные и редкие, похожие на клочки ваты, приставшие к голубому сверкающему стеклу: день обещал быть жарким. От села Катя свернула влево, на дорогу, терявшуюся в зеленом; хлебном поле.
— Разве здесь в Ожерелки? — удивился Федя.
— В Ожерелки-то? — Катя остановилась, не отрывая взгляда от густой, глухо перешептывавшейся ржи, в которой, покачиваясь, красиво голубели мохнатые головки васильков. — Нет, там наш лен… Хотите зайдем? — предложила она нерешительно.
Они шли минут двадцать. Льняное поле девчат было у самого железнодорожного полотна. Со стороны дороги его скрывали густые кусты ивняка.
Раздвинув их, Федя даже зажмурился — такая вокруг голубизна была: цвел лен — буйно-голубой, кудрявый, широко раскинулось над ним голубое небо, и воздух тоже, казалось, был с голубизной.
— Вот это лен! — восхищенно вырвалось у Феди. — Море голубое!
— Море-то морем… — Катя вздохнула. — Не понимаешь ты ничего, корреспондент.
Вероятно, она и сама не заметила, как перешла на «ты», и Феде это было приятно.
Осторожно раздвигая стебли, Катя прошла в глубь поля. Нежные голубые цветочки мягко скользили по ее бокам. Она взяла в руки стебель, провела по нему пальцами.
— Все желтеет…
Федя подошел к ней — она не пошевельнулась. Он заглянул ей в лицо и растерялся: на глазах ее блестели слезы.
— Цветение в самом разгаре — и вдруг… желтизна. Не должно так быть!
Стебель, который она держала в руке, снизу был темно-зеленый, а от верхушки по нему, как сыпь, крупчато расползалась бледная желтизна.