Чайка
Шрифт:
Из танка выпрыгнул Корф. Солдаты стащили Катю на снег. Шинель сползла с ее плеч, — и крик ужаса пронесся по пустырю.
Поддерживаемая солдатами, Катя стояла в окровавленной, изорванной в клочья рубашке, пристывшей к телу. Ноги от ступней и до самых колен были покрыты черной копотью. Вывернутые руки раздулись в плечах синеватыми опухолями.
Торопливо схватив шинель, Зюсмильх хотел набросить ее на катины плечи.
— Не надо! — крикнула Катя. — Пусть видит народ… что делаете…
Собрав последние силы, она выпрямилась.
Толпа, окаменев от ужаса, смотрела, как поволокли Катю к водокачке. Ноги ее заплетались, и там, где они ступали, на снегу оставались кровавые следы.
У водонапорной башни солдаты повернули Чайку лицом к толпе. Катя не могла стоять, и немцы держали ее под руки.
Вздохнув, она с трудом приподняла голову. Губы шевельнулись, но она ничего не сказала. Есть ли слова, которые способны передать хоть маленькую частицу перенесенного ею?
— Сейтшас ти посмотреть и послюшайт, как заступайт за твой шизнь народ, — тихо сказал Зюсмильх и подошел к толпе. — Кто есть шеланий полютшайт тисяча марки — говорийт: кто она? — крикнул он, указывая на Катю.
Толпа молчала…
— Никто не знайт?
В середине толпы поднялся шум.
— Господа охвицеры, отсель не видно, а меня держат! — послышался голос Аришки.
Женщины дергали ее за волосы, хватали за руки, не пускали. Зюсмильх крикнул солдатам, и те кинулись расчищать для Аришки дорогу.
Растрепанная, красная, с блудливо бегающими глазами, Аришка выбралась из толпы и, взглянув на Катю, с ужимкой хихикнула:
— Она и есть, господа охвицеры, комиссар в юбке — первая комсомолка в городе, Волгина.
Зюсмильх и Корф подошли к Кате. Лицо ее было взволнованно, но не страхом, как они ожидали, — искрящиеся радость и торжество сияли в ее глазах: по нервозности немцев и по этим озерам зарев, разлившимся на небе, она догадалась, что делалось сейчас в районе.
Зюсмильх схватил ее за подбородок.
— Weiter… мольтшать глюпо. — Подражая Ридлеру, гестаповец говорил тихо и вкрадчиво. — Глюпо умирайт для народ, которий… — Он вопросительно взглянул на полковника, не находя нужных слов.
— Продаваль тебя минута опасность, — пожевав, прохрипел Корф.
Презрительная усмешка искривила губы Кати.
— Это сучка, не народ! — Брезгливо взглянув на Аришку, она с трудом приподняла руку и показала на зарево: — Народ там…
Толпа зашумела.
Зюсмильх хотел что-то сказать, но, встретившись с горящими глазами Кати, съежился, плечи его опустились.
— Можешь стоять?
Катя поняла: расстрел!
— Могу, — прошептала она едва слышно.
Что
Солдаты опустили руки. Катя качнулась, казалось вот-вот упадет. Но, упершись ладонями в кирпичную стену, она устояла.
Весь дрожа, Зюсмильх подал команду. Солдаты вскинули винтовки.
— Родные!.. Народ!.. — с неожиданной силой звонко крикнула Катя.
Грохнул залп. Толпа как-то коротко вскрикнула и замерла, точно у всех разом перехватило дыхание. Дым рассеялся, и все увидели, как со стены над головой Чайки осыпались пыль и крошки кирпича. А Чайка стояла, и лицо у нее было бледное-бледное, глаза расширены.
— Будешь сказать, где партизан? — орал полковник. Катя вздохнула, как бы пробуждаясь от тяжелого сна.
Может быть, только после этого окрика она ощутила горячее биение сердца: оно жило. Страстным огнем загорелись ее глаза.
— Идет Сталин к нам!.. Идет Красная Армия! — прокричала она.
Зюсмильх вновь подал команду, и опять пули выгрызли ямки над головой Кати, осыпая на ее голые плечи пыль и рыжие крошки… Но она стояла, словно вросшая в землю, и голос ее снова пронесся над замершей толпой:
— Помогайте всеми силами родной армии!
Полковник повернул к Зюсмильху разъяренное лицо.
— Идет победа!.. — еще раз прозвучал голос Кати, но уже тише, потом сорвался на шепот: — Прощайте, товарищи!
Люди видели, что еще мгновение — и не станет Кати, рухнет она на снег безжизненным телом.
— Прощай, родная! — выкрикнул высокий старик, стоявший в первом ряду. Он сдернул с головы шапку и поклонился Кате низко-низко, почти до земли, а когда выпрямился, все опять услышали его суровый и по-мальчишески звонкий голос: — Спасибо тебе… за душу твою великую!
Толпа встрепенулась, ожила.
— Да чего же это? Чего смотрим?! — вскрикнул кто-то испуганно. — Дави проклятых!
Старик из первого ряда повернулся к толпе и взмахнул руками:
— Бей!
Солдаты защелкали затворами. Полковник в ярости поднял кулак.
И вдруг… Что это? Близко, на соседней с пустырем улице загремели выстрелы.
— Рус! Партизанен! — воплем донеслось оттуда.
Солдаты испуганно загалдели. Корф побледнел и кинулся к танку. Зюсмильх стоял и, мелко стуча зубами, смотрел то на Катю, то на солдат.
— В сердце! Прямо в сердце! — закричал он. Руки у солдат дрожали.