На брандмауэр соседнего доманацепили рекламу колготок.Наши со счетом ноль — двапроиграли княжеству Лихтенштейн.Дожили, мама. Я вышла из дома под вечер —была суббота —обедать с русским поэтом Петровым,влюбленным в еврейскую даму Шейн.Я вышла из домаи шла по Грохольскому переулку,любезно расчищенному таджиками,которым платят американцы.Кохиноры сосулекточило опасно и гулкоогромное лезвие в небе,оскверненном «Люфтганзой».И мне улыбалась,а может, кривилась, домовая арка.Таджики бросали лопатами снегпод огромные древние ели.Их держат янки, купившие несколько гау дирекции старого парка,основанного Петром в аптекарских целях.Файв-оклок в ресторане
у парка —это заведено годами, —в час, когда солнце сажает на колфлагшток префектуры.Ростбиф — дрянь,но традиции требуют данисеребром, пушниной, пенькой,а лучше, кхе-кхе, натурой.Парк оцеплен с утра. Именитые гостив восторге от новых оранжерей.Это пальмы графьев Разумовских,на этой скамейке сиживал Пушкин.Эту пайн-три — внимание, плиз! —посадил сюда Питер де Грейт.Тойлет слева. Вон там, на углу,продают безделушки.Каппучино? американо? Спасибо, не надо.Мясо — дрянь, но нельзянарушить традиций.Показалась в просвете аллеиделегация нью-Фердинанда,а за старой петровской соснойпритаился убийца.
2005
Хорошие манеры
— Умоляю, оставьте мальчишке хоть сотню на чай!Суд присяжных небесный, увидите, это зачтет.Мельхиоровой вилкой у времени выколот час.Пианино раскрыто, осклаблено, ждет.Выметает уборщик с террасы опавшие листья лип.— Мог бы жить только с вами, я знаю вас столько лет.Саша-даша-наташа — химеры; но вы… я, кажется, влип…— Не могу запретить вам мечтать. Подайте, пожалуйста, хлеб.Злая?! Терплю десять лет вторжение в личную жизнь,куда вас, простите, вообще-то никто не звал.Вот и ваше рагу. Подгорело? — решается парой клизм.Заодно вымывают купаж восхищений, обид и похвал.На саксонском фарфоре приносят яблочный пай.Мы есть центр, магнит, добыча внимательных слуг.— Тридцать мало, оставьте хоть сотню на чай!— Сразу видно, что вы не работаете, мой друг.
2005
Трое
Он снимет трубку после первого же звонка.Через полчаса? Последний вагон. Ладно, пока.Проходите… А вот женских тапок — здесь нет.Но ничего, уже топят, это не страшно… —он будет носиться по кухне и варить им сосиски и кашу:ужин, перетекающий в завтрак, и завтрак — в обед.Если в той кухне закрыть глаза — будто летаешьсреди запахов пряностей… — Извините, не ждал;сейчас здесь не очень с едой…Я все вымою сам! — а она ему: — Ну, как знаешь… —Но холодные пальцы уже встретятся в раковинепод бегущей горячей водой.— Жуйте! — придвинет тарелки.— А можно я кашу не буду? —И она отвернет капризный веснушчатый нос.Нос и ресницы… Где он нашел это чудо?На Красной площади или в смешной стране Оз?Гости уже удалились в соседнюю дверь на ночевье.А он — не заснув в эту ночь и на пару минут —будет думать о том, как сейчас там займутся любовью,а потом, чтоб его не будить, тихо-тихо под утро уйдут…
1996
«Мы не поймем друг друга никогда…»
Мы не поймем друг друга никогда.Мы будем жить, как два китайских мудреца.Один другому говорит:— Смотри!Как радуются рыбки, как резвятся!На что второй в ответ:— Скажи, в чем радость рыб?
1997
«Были у меня разные друзья и подруги…»
Были у меня разные друзья и подруги,они думали,что я — главная встреча в их жизни,но десять тысяч однажд,просыпаясь, я знала внезапно:это — всё…и они становились чужими:эта — всё… этот — всё… эти —чужаки… И надо скорей уезжать.
1998
Склиф
Занесло под крыло исполинской плиты,поставленной на попа,институт скорой помощи, Склиф, стиль советскийэкспрессионизм —архитектор района отметился,выдал медвежье па,отдавив Аргунову с Назаровым ногидо самых яиц.В воздухе носятся души, орут, верещат,сквозь пальцы струятся.Сначала я думала, пыль, — но нет, оказалось,не пыль.Теософ Склифософ варит варево реинкарнаций:кому руку подаст, кому — венчик, кому — костыль.Варит-варит, мешает, попробует, отхлебнет…Воздух густ, населен, как улицав праздничный день.А не страшно вот этим дышать?Отчаянный коловоротне
тревожит? Да нет: отмахнешься —и схлынет виденье.
2006
Девочка с курицей
Девочка с курицей ходит гулять после двух.Курица трепана, мучена — в чем только дух?Девочка с курицей в нашем подъезде живет.Рыжая девочка, волосы цветом как йод.Стоит ей только в дверях показаться, и тутдети бросают свои самокаты и скейты, бегут:— Дай посмотреть, подержать, поводить где трава!Нитка за ножку привязана, тянется метра на два.Медленно дом свою тень на лопатки кладет.Рыжая девочка томно беседу ведет.Слов не услышать, но ясно, все ясно и так:в нашем дворе появился разменный пятак.Девочка, кто же тебе эту птицу живую принес?Бабушка? Мама? Сестра? Даррелл? Брем? Дед Мороз?Помню ее немигающий ягодный глаз.Ходит, словно в рапиде, — битая, видно, не раз.Ни червяков не клюет, ни прочую мошкару.Думает: сдохну, к чертям, я в такую жару.Ни одной лужицы нет во дворе, ни ручейка.Бестолочь за ногу дергает, и не слегка.— Аня, обедать! — мама с балкона кричит, и весь разговор.Девочка дергает нитку. Как труп, волочит через двор,но, спохватившись, игрушку под мышку сует.— Клюнет! — мальчишки кричат, но курица не клюет.Курица думает: как бы из Аниных рук —и на картину, что накалякал Бурлюк…Август кончается, вот уже в школу пора,да и дворовая всем надоела игра.Солнце проело в газоне янтарную плешь.Осенью мама не скажет тебе, что ты ешь.
2008
«Как много в детстве потребностей разных…»
Как много в детстве потребностей разных:вырезать ромбик из мамина платья,выкрасить стул анилиновой краской,выстирать в луже парадную скатерть…Но — вижу взгляд недобрый в очках,грозящий мне палец, сверкающий лаком,и я, некрасивая хмурая девочка,прячусь под стол и не смею заплакать.
1997
Бык на крыше
ВДНХ, дворец «Животноводство». Бык на крыше.Есть такой балет… у Де Фалья.Пока вспоминала его фамилью,не знала, какая рифма повиснет ниже.Неправильно вспомнила — «Бык» у Мийо.Повиснет другая — полыхает жесть.Крыша, солнце, птичье мумие.Бык — в таком странном месте.Бык вознесся в небо, тяжело копыто, но не тянет.Как воздушный шарик, гелевый, прибился к туче.Поднимите головы, мамы, няни,ближе к небу — лучше.
2010
«Зажил обкусанный яблочный бок…»
Зажил обкусанный яблочный бок,жизнь обернулась к мажорному ладу.Деньги в кармане свернулись в клубок,галстук влюбился в губную помаду.
1997
Соседняя комната
I.
Он нерешительно входит в ее спальню,принюхивается к разлитому там запаху ее духов,садится на край дивана,взглядом скользит по ее полкам и книгам,по раскинутым тут и там ее платьям,платкам и шалям,по тюбикам, кремам и пудрам, заведующим ее красотой,по пустым упаковкам таблеток,их слишком много даже для самой тяжелой болезни,их слишком много на тумбочке,на журнальном столе,на промятом сиденье кресла,их слишком много,много,много.— Ну когда же она, переодевшись,вернется из соседней комнаты?Ну когда же она, переодевшись,вернется из соседней комнаты?!
II.
И она вернулась и сказала:— Бывают же несносные дети!Устроят дома госпиталь куклам,а потом нигде не найдешьни одного аспирина!
«Задрожал свет…»
Задрожал свет.Нежирная осень (нарядные губы),шаркая листяными ногами,пролезает в дымоходы и трубы.В Москве окна двустворчатые,в Волгограде — трех;в Рязани — кремль,у Эли — эллипс,у Юли — Юпитер.Чавкают ноги в лужах.Туфли больны ангиной.Бальные хороводы утоквыкрашены рыжей сангиной.Отбрезжил рассвет.И — обидно! — сразу сумеркибархатными пальцами прикрывают глаза,и все — как будто бы — умерли.
