Часы с браслетом
Шрифт:
– Пийшлы, – подтолкнул Германа стволом Бондаренко.
В чулане Герман обнаружил кучу старых мешков. Жестковато, пыльно, но ему было не до удобств. Он улегся на мешки и как провалился в сон: сказалась усталость.
Вскоре его разбудили. Невысокий чернявый боец тряс за плечо:
– Вставай, слушай, ехать пора!
– В особый отдел? – усмехнулся Герман.
– Вах, откуда знаешь? – удивился конвоир, видимо грузин.
– Нетрудно догадаться. Ну, давай веди меня, генацвале.
Грузин деловито уставил карабин в спину Герману, и они вышли на улицу.
Недалеко
«Так вот почему он сидел неподвижно: ранен».
Следом за Кругловым из избы вышел незнакомый Герману командир с красными звездами на обоих рукавах – очевидно, тот самый политрук Михайлов, за которым посылался Бондаренко.
Михайлов хмуро оглядел Германа и спросил:
– Почему руки у пленного не связаны?
– Протестую! – резко сказал Герман. – В плен немцев берут, а я советский гражданин. И пленным себя не считаю!
– Погоди, Михайлыч, – вмешался Круглов, – тут дело сложное. Может, он и в самом деле наш. А если что – живой от нас не уйдет.
– От тебя особенно, – криво усмехнулся Михайлов. – Смотри, на твою ответственность. А чей он там – наш или не наш, – разберутся!
Круглов о чем-то вполголоса поговорил с Михайловым, потом с его помощью влез в телегу и уселся спиной к грузину, уже сидевшему на передке с вожжами в руках. Лицом к лейтенанту посадили Германа. Сзади устроился Бондаренко с пулеметом.
Лесная дорога была вся в буграх и ямах. На каждой колдобине Герман стукался спиной о пулемет.
По обеим сторонам дороги мрачно высились седые от лишайников и паутины ели, и эта картина, угрюмая сама по себе, лишь усиливала тревожное настроение Германа.
«Причинно-следственные связи, – думал он, – железный закон детерминизма. Человеку не дано знать свое будущее. Но законы развития общества позволяют предвидеть многое. Эти парни, что везут меня, не знают, будут ли живы завтра. Но то, что победа будет за нами, знают наверняка. Эх, с каким бы удовольствием я рассказал бы им сейчас… да о чем угодно, про освоение космоса, например. А нельзя, вот досада! Во-первых, не поверят, в лучшем случае сочтут за сказки, в худшем – за бред сумасшедшего. А во-вторых, нельзя и потому, что… м-да, нет ничего хуже – быть пророком. Ясновидящим, так сказать…»
Впереди посветлело, и дорога вырвалась из лесного полумрака на освещенную опушку, в дальнем конце которой виднелись дома и сараи – околица деревни. Деревня была домов в тридцать. Возле дома с железной крышей стоял мотоцикл с коляской, а неподалеку с маленького грузовичка сердито смотрели в небо четыре ребристых пулеметных ствола. Около зенитной установки сидели трое в касках – расчет.
Телега прогромыхала по деревенской улице и остановилась, не доезжая
Герман, охраняемый Бондаренко, сидел в телеге и озирался.
Внезапно раздался чей-то пронзительный крик:
– Во-о-оздух!
Герман вскинул голову: вдоль улицы низко промчались два узких самолета, оглушительно ревя моторами. Расчет бросился к своей счетверенке, стволы развернулись и послали вдогонку самолетам запоздалые трассы.
Лейтенант заковылял к бревнам, но оступился и, охнув, упал. Бондаренко спрыгнул с телеги, погрозил на бегу Герману кулаком и бросился к упавшему. Герман последовал за ним.
Самолеты ложились на обратный курс.
Лейтенант сидел на земле, держась за раненую ногу, и раскачивался от боли.
– Допомогай лейтенанту, швыдче! – заорал Бондаренко, стаскивая с шеи пулемет. Герман и грузин подхватили лейтенанта и оттащили подальше за бревна, в кювет. А Бондаренко уперся плечом в столб и ударил по самолетам длинной очередью.
Немцы поливали деревню из всех бортовых пулеметов. Лошадка, до этого лишь пугливо прижимавшая уши, вдруг забилась, оборвала привязь, но, не проскакав и десятка метров, упала замертво. Телега свалилась набок.
Бондаренко медленно сползал по столбу.
Герман выскочил из укрытия и подбежал к нему. Пулеметчик хрипел, на губах его пузырилась кровь, стекала на сукно шинели. Дымящийся пулемет лежал на припорошенной снегом земле.
Герман понял, что ничем не сможет помочь Бондаренко. И тогда он поднял пулемет.
– Брось оружие! Ваффен хинлеген! Стрелять буду! – послышались сзади крики. Но Герман не обращал на них внимания: гитлеровцы шли в третью атаку.
Он побежал к телеге, перезаряжая на ходу оружие, воткнул сошки в задранное колесо и с этой импровизированной турели открыл огонь.
Когда-то гвардии сержант воздушно-десантных войск Майстер неплохо поражал низколетящие цели.
Он вел стволом впереди и выше по курсу летящего самолета, в расчете, что в какой-то точке вражеская машина наткнется на огненный пунктир.
На стремительно увеличивающемся силуэте истребителя вспыхнули огоньки – Герман не успел понять, были ли это попадания его пуль или то работали пулеметы самолета. Обжигающий удар в живот отшвырнул его от пулемета.
«Все, отвоевался, десантник… И ничего не успел сказать, не успел…»
Немецкие самолеты улетели, оставив в холодном осеннем небе расплывающуюся струю дыма.
Герман лежал навзничь. Ему не было больно: просто в животе горел огонь, от которого сохло во рту и туманилась голова.
Над Германом склонилось бледное лицо Круглова. Сквозь вату в ушах Герман услышал его голос:
– Подбил, слышишь, подбил! Да ты ранен!
– Я… не ранен. Я… убит. Лейтенант, – Герман приподнялся на локте, – запомни, – облизал сохнущие губы, – девятое мая сорок пятого…