Часовщик
Шрифт:
— Значит, это правда?! — не выдержал Томазо.
Генерал только развел руками.
Это была старая, обросшая домыслами история. Говорили, что, когда Папа был совсем еще молодым, некая еврейка, одетая в платье благородного оливкового цвета, нагло отбила у него мужчину. С тех самых пор Папа ни евреек, ни самого этого цвета не переносил — до истерик.
— Сделаем, — решительно кивнул Томазо и снова углубился в текст.
Далее Его Святейшество мстительно запрещал этим бесстыдницам украшать себя золотыми брошками и нитями жемчуга — как на шее,
— Ну, за бабами следить я ребятам из Лиги поручу, — пробормотал Томазо. — Эту братию… хлебом не корми…
Генерал, соглашаясь, кивнул.
— Кстати, как там у тебя с евангелистами? Все никак?
Томазо лишь развел руками. В самом начале кампании он подключил ребят из Лиги, и те всеми силами поддерживали бойкот произведенных еретиками товаров. Предполагалось, что евангелисты дрогнут и покаются. Однако еретики просто сбрасывали цены до себестоимости, и качественный товар евангелистов не просто уходил — улетал!
Церковь нажала еще сильнее! И все стало еще хуже. Евангелисты оказались в положении вероотступников, а потому после двух-трех взысканий и получения статуса рецидивиста каждого из них ждал костер. Понятно, что они просто побежали. Томазо связался с ведущими таможенные дела инквизиторами, распорядился усилить посты, но все без толку. Даже ремесленная элита — часовщики предпочитали уйти в дикую горную Швейцарию, нежели сдаться и всю жизнь, строго раз в неделю исповедоваться какому-нибудь «каплуну».
— Не нравится мне это, — честно признал Томазо. — Мы так пятую часть ремесленников потеряем. У нас уже флот строить некому — всех мастеров эти дураки из Трибунала пожгли! Я и охнуть не успел…
— Дело Веры на полпути не бросишь, — углом парализованного рта — то ли печально, то ли иронично — улыбнулся Генерал. — Сам должен понимать.
Как только поездки прекратились, а сеньора Томазо оставили в Сарагосе, Бруно получил все. Но Часовщик не торопился и сначала просто ходил за патрулями Лиги, отлавливающими нарушителей нового закона.
Легионеры отнеслись к порученному Делу Веры ревностно. Останавливали всех встречных евреек, тут же в назидание другим срывали с них броши и бусы, отрывали воротники от пальто, замеряли ширину рукава и немедля распарывали в клочья, если скроенный по моде рукав превышал две ладони в ширину. А в конце, награждая визжащих евреек оплеухами, заглядывали под юбки. Смысла этого действия никто объяснить не мог, но качество женских чулок почему-то имело для Дела Веры решающее значение.
Сарацинам доставалось не меньше — особенно сельским. Бедолаги никак не могли взять в толк, почему им запрещено говорить на своем языке, носить свою одежду и приближаться к христианину, пока не позвали.
И только евангелистов, еще недавно ходивших по городу с нашитыми на груди и спине желтыми андреевскими крестами, день ото дня становилось все меньше. Понятно, что Лиге приказали
И только когда нарушителей уже не осталось, Бруно с замирающим сердцем впервые вошел внутрь созданного по его проекту механизма — юдерию. И — Бог мой! — как же ему она понравилась! Чистенький, исполненный порядка квартал чем-то напоминал его родной город и одновременно — хорошо задуманные и грамотно исполненные куранты.
— Это можно было бы взять за основу всего, — потрясенно сообщил он сеньору Томазо. — Отличный шаблон!
— Не-ет… — рассмеялся тот, — нам нужен другой мир!
— Да, я знаю! — отмахнулся Бруно. — Но представьте это в виде часов: хорошая надежная рама — вокруг всего человечества! Жестко определенное место для каждого народа — так, чтобы никакого скрежета! Точно просчитанные обязанности людей-шестеренок! Правильно подобранные регуляторы хода в виде вождей и магистров! Разве это не прекрасно?!
Сеньор Томазо все еще улыбался, но Бруно видел: зацепило.
— Ты ведь что-то записываешь? — внезапно поинтересовался он.
— Да… записываю…
— Не дашь почитать?
Бруно замер. Добровольно принявший статус подмастерья Томазо Хирон хотел видеть чертежи—то, что не всякому мастеру можно показать.
— Дам.
Так было намного лучше, чем никак.
Амир переправился через Гибралтар на марокканском судне и прибыл в Африку поутру. В притихшей от перенесенных унижений и страхов толпе таких же, как он, беженцев двинулся в белеющий куполами мечетей город, но через полчаса на первой же развилке дорог их остановили солдаты.
— Из Гранады?
— Да… а что случилось? — завертели шеями беженцы.
— Вам — по той дороге, — указал рукой на восток военачальник.
— Но у нас есть больные, — тихо зароптали беженцы, — нам бы врача, да и просто отдохнуть…
— Вас там примут, — отрезал военачальник.
— А есть там врачи? — заинтересовались беженцы. — И вода… вода там в достаточном количестве есть?
— Там есть все, что понадобится, — твердо произнес военачальник.
Он подал всадникам команду растянуться двумя цепями — точно в направлении будущей стоянки, и совершенно измотанные качкой и переживаниями беженцы покорно потекли вперед меж лениво едущих по обе стороны от них солдат.
Но Амир насторожился. Он тоже устал и тоже был измотан, однако перед глазами все время возникал тот раб-христианин, которому он столь успешно вправил кишки. Каждую перевязку раб, видимо, чтобы не думать о дне сегодняшнем, рассказывал о том, что осталось позади.
— В Марокко чужаку делать нечего, — говорил он. — Чужак там — добыча. Ни вера не спасает, ни язык.
И от этого становилось тревожно, а когда тревога начала стучать в висках, он решительно повернул назад.
— Куда?! — приставил к его груди пику всадник.