Час волка

(ПЕР. C АНГЛИЙСКОГО)

Прибытие, сентябрь 2022 года

— И какова цель вашего визита, господин Хольгер Руди?

Офицер пограничного контроля смотрит на меня без всякого интереса, почесывая плечо чуть ниже эмблемы Таможенно-пограничной службы США. Глаза у него уставшие.

— Исследование, — отвечаю я.

— И что именно вы собираетесь исследовать?

Я только что прилетел из Осло в Миннеаполис через Рейкьявик — разница во времени семь часов, и мой организм настойчиво твердит, что мне давно пора спать. Поэтому вместо того, чтобы поддаться первому порыву, ответить «убийство» и оказаться в комнате для допросов, я говорю ему, что пишу роман о полицейском с норвежскими корнями.

— Значит, вы писатель?

Мне хочется сказать ему, что я таксидермист. Делаю чучела. Что я приехал сюда, чтобы «одеть» персонажа — героя истории, которую уже отчетливо вижу перед собой. Этот образ преследует меня последние несколько месяцев, и мне нравится так себя величать. Но, как я уже сказал, я устал.

— Да, — отвечаю я.

— Интересно. Надо же, а меня крестили в Норвежской лютеранской мемориальной церкви.

— Правда?

— Нас тут, в Миннесоте, полно, — усмехается офицер, возвращая мне норвежский паспорт.

По дороге в город на такси я сразу замечаю, что все изменилось. Появились новые дороги и здания, которых не было восемь лет назад, когда я последний раз приезжал в Миннеаполис. Когда мы сворачиваем с автострады, впереди вырастают силуэты небоскребов даунтауна. Между ними в лучах дневного солнца поблескивают грани какого-то гигантского строения.

— Что это за стеклянная махина? — спрашиваю я водителя.

— Это? «Ю-Эс Банк Стэдиум». Там играют «Викинги».

— Ого.

— Интересуетесь американским футболом?

Я пожимаю плечами.

— Я видел игру «Викингов». Еще на старом стадионе. Может, раздобуду билет.

— Ну, удачи, конечно.

— Почему «удачи»?

Водитель, чернокожий мужчина лет пятидесяти, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида сквозь очки в миндалевидной оправе.

— Билет сейчас не достать. Мне вчера предлагали один — самый обычный, а просили триста пятьдесят долларов.

— Серьезно?

— Да, совершенно серьезно. Раньше футбол был семейным делом, можно было детей с собой взять. А теперь всё, как и везде в этой стране. Только для богачей.

Я смотрю в окно. Когда мы гостили у дяди с тетей, то редко выбирались в центр. Все, что нам требовалось, мы покупали в лавке на углу или в торговом центре «Саутдейл». И все же меня поражает, как тихо вокруг и как мало на улицах людей. Восемь лет назад, когда кузен водил меня в видовой ресторан на крыше по Хеннепин-авеню, жизнь тут била ключом. Особенно на Николлет-авеню, которую мы сейчас пересекаем.

— А где все люди? — спрашиваю я.

— В смысле, народ?

— Да.

— Эх, после всех тех событий все уже не так, как прежде.

«После всех тех событий». Для меня эти слова означали убийства шестилетней давности, а для него и всех остальных в Миннеаполисе — гибель Джорджа Флойда двумя годами

ранее. По пути из аэропорта мы уже миновали три мурала с портретами того самого темнокожего мужчины, погибшего от рук миннеаполисской полиции.

— Это ведь было давно, — говорю я.

— А кажется, будто вчера, — вздыхает водитель. — Кое-кто думал, что это сплотит горожан. Все вместе против расистской полиции, так ведь? Но, как по мне, это только раскололо город. И все наложилось на пандемию — получился, как говорится, идеальный шторм...

Мы останавливаемся у отеля «Хилтон». Я расплачиваюсь наличными и оставляю щедрые чаевые. Прежде чем он уедет, говорю, что мне понадобится водитель для поездок по городу, и спрашиваю, не хочет ли он взяться за это. Мы договариваемся о почасовой оплате, он дает мне свой номер телефона и говорит, что я могу звонить, как только буду готов.

В просторном лобби отеля и в ресторане почти никого нет. Девушка за стойкой регистрации, судя по всему, улыбается мне из-под одноразовой маски. Я протягиваю ей паспорт. Заметив, что я забронировал номер больше, чем на неделю, она сообщает, что уборка будет проводиться лишь раз в пять дней. Затем выдает мне электронный ключ от номера 2406 — почти на самом верхнем этаже, как я и просил.

— На верхотуру, где кровь носом идет? [2] — улыбается мне мужчина в ковбойской шляпе, когда я нажимаю кнопку двадцать четвертого этажа. Он говорит это с той непринужденной, шутливой и в то же время дружелюбной интонацией, которую я встречал только у американцев и жителей Крайнего Севера Норвегии. Пытаюсь придумать столь же остроумный ответ, но я-то с юга Норвегии. Вместо этого стараюсь выровнять давление в ушах.

Кровать огромная и мягкая, и я мгновенно засыпаю.

Когда я просыпаюсь, мне нужно в туалет. Чтобы окончательно не стряхнуть сон, я не включаю свет. В темноте едва различим силуэт унитаза. Я начинаю садиться и вдруг едва не заваливаюсь назад, пока наконец мягкое место благополучно не приземляется на пластиковый ободок. Я и забыл, что в США унитазы устанавливают ниже, чем в Норвегии. И в тот же миг вспоминаю, как ребенком решил отчего-то, будто в Америке куда больше любят детей. Это впечатление подкрепляли и десятки телеканалов с мультиками и детскими сериалами, и бесконечные ряды сладостей в «Саутдейле», и парк аттракционов «Вэллифэйр», где дядя всякий раз припасал для нас что-нибудь новенькое к летним каникулам. Мне казалось, что это удивительно детская страна. Короче говоря, я обожал Америку. И пусть со временем я понял, что она далеко не идеальна, я также осознал, что буду любить ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на улице еще темно. Я встаю, звоню таксисту и прошу встретить меня на углу Николлет-авеню и Южной 10-й улицы, после чего выхожу из отеля. Над городом-близнецом Сент-Пол на другом берегу Миссисипи уже занимается рассвет. На тротуаре я прохожу мимо бездомного — он спит, прижавшись всем телом к фасаду небоскреба с логотипом одного из крупнейших банков США, словно надеется найти там хоть каплю тепла. На Николлет припаркована полицейская машина, но стекла тонированные, и не разобрать, есть ли кто внутри. Минут через пятнадцать у тротуара останавливается мое такси. Я сажусь на заднее сиденье.