Чарлстон
Шрифт:
– Стюарт не позволил мне приготовить павлина, несмотря на то что у нас их более трех дюжин, – сказала с нервным смешком Генриетта. – Ты ведь знаешь его. Авраам Линкольн сделал День Благодарения праздником, но Стюарт этот праздник не признает. Я заколола пять лучших поросят. Стюарт-младший говорит, что это самая подходящая еда, потому что Линкольн был свиньей.
– Это глупо, – сказала Элизабет. – Я бы не позволила ему так поступать. Ради Бога, война закончилась тридцать лет назад.
– Но не для Стюарта. И так же он воспитал мальчиков. Но я его
Элизабет удалось сохранить спокойствие. Между ней и братом была огромная разница. Доказывать было бесполезно. Стюарт был так напорист, что сумел сообщить свои симпатии и антипатии всему своему семейству. И все же он остается джентльменом. Виктория не услышит ничего обидного, несмотря на то что ее мать из Нью-Йорка.
Девочка казалась очень милой и была совершенно счастлива. Ее светло-русые волосы были убраны в сетку из шерстяных лент, что было явно не по возрасту. Однако темно-голубое кашемировое платье было сшито просто, и белый воротник и манжеты были льняными, а не кружевными. Щеки девушки слегка разрумянились, хотя утром она была ужасно бледна. Глоток воздуха пошел ей на пользу. И подвижность. Все юные девицы сновали взад-вперед от кухни к длинным столам на лужайке, нося тарелки, салфетки и столовое серебро. Элизабет спокойно сидела в кресле, радуясь, что она старая леди, которой только и остается что наблюдать. Она с улыбкой повернулась к Джо.
– Ты, должно быть, чувствуешь себя мусульманином в гареме, – сказала она.
Мужчины еще не вернулись с охоты. Джо и четыре престарелых джентльмена бросались в глаза посреди более чем сорока дам различного возраста.
– Я чувствую себя превосходно, – сказал он. – Ты сделала чудеса с Викторией.
– Не говори глупостей. Я тут ни при чем. Между прочим, спать я легла поздно из-за тебя. Трэдд и Гарри уехали около пяти, чтобы добраться сюда пораньше. Я не могла спорить, потому что мне тоже надо было ехать сюда. Ты сделал со мной чудо.
Джо отвел глаза. Он боялся, что она заметит его чувства. К своему неизбывному стыду, Джо думал о ней даже в последние месяцы жизни Эмили, несмотря на то что не отходил от постели больной. Конечно, он верил, что возвращение в Чарлстон благотворно повлияет на Викторию, но вернулся бы, даже не веря в это. Он любил свою дочь, но Лиззи Трэдд он любил сильней. В течение долгих месяцев за границей он тосковал по Чарлстону и по Элизабет. Время траура закончится через полгода. Тогда он предложит ей выйти за него замуж. И она сама даст ему ответ, а не опекающий ее брат. И если Элизабет ответит «нет», он будет спрашивать вновь и вновь, пока она не скажет «да». Он сможет не беспокоиться, ведь двадцать лет уже прошли в ожидании.
– А вот и они! – воскликнула Элизабет.
Джо взглянул на нее, и сердце его сжалось. Она была так взволнована! Должно быть, к кому-то она неравнодушна, подумал Джо.
Охотники пересекали поросшую сорной травой лужайку, шумно радуясь своим успехам. Позади негритята попарно несли восемь оленьих туш, привязанных к шестам за копыта. Один из охотников спешился и направился к Элизабет. Он был бледен от гнева.
Джо не знал его, однако сразу понял,
– Бесс, пойдем со мной, а не то я убью кого-нибудь. Пойдем, пока во мне не взыграла ирландская кровь.
Элизабет встала и взяла его за руку.
– Разумеется, – сказала она быстро. – Но сначала познакомься с моим другом, Джо Симмонсом. Джо, это Гарри Фицпатрик.
Джо поднялся, чтобы пожать новому знакомому руку. Оба обменялись приветствиями, и Гарри увел Элизабет к реке.
Элизабет почти бежала, чтобы поспеть за ним. У пристани оба остановились. Она так запыхалась, что едва могла говорить.
– Что случилось, Гарри? Я никогда не видела тебя таким сердитым.
– Ничего, кроме старого южного гостеприимства. Господи Иисусе! Пресвятая Дева! Почему ты считаешь, что это должно доставить мне удовольствие? Мы добрались сюда на рассвете и встретили твоего братца, западного сквайра и судью, за глотком виски, которым он угощал своих друзей в окружении охотничьих собак. В жизни я не встречал ничего более отвратительного. Разогревать кровь, а затем вламываться в лес, чтобы убивать этих восхитительных животных. Да пусть бы они перестреляли друг друга и оставили оленей в покое. По крайней мере, олень исполнен достоинства, чего не скажешь об охотниках.
Элизабет коснулась рукой его щеки:
– Скорее всего, нет. Но тебе ли не знать, до чего может дойти сборище мужчин. Ты мне сам рассказывал, как в Калифорнии передрались и перестреляли друг друга в пьяной перепалке. А ведь это похуже, чем убивать оленей.
Гарри взял ее руку и прижался к ней дрожащими губами:
– Ты права, любовь моя. Я впал в истерику. Прости меня. Давай немного посидим. Меня ноги не держат.
Он продолжал держать ее руку в своей. Собственно говоря, его потрясла церемония, через которую должен был пройти Трэдд. В это утро он убил своего первого в жизни оленя. В знак торжества паренька вымазали оленьей кровью.
– Тебе знакома эта церемония, Бесс?
– Да. Она отвратительна. Но все мальчишки проходят через нее, Гарри. Это традиция.
– Это варварство. Стюарт-младший, который с меня ростом, поднял за рога оленью голову. Трэдд должен был перерезать горло. Его дорогой дядя и кузены ловили струйки в ладони и мазали Трэдду лицо. Затем они вымазали ему волосы и рубаху. Меня затошнило. И все еще тошнит.
– А что Трэдд?
– Он держался великолепно. Делал вид, будто это было нечто грандиозное. Но и ему стало плохо, как только он отошел за деревья. Я привел его в чувство.
– Хорошо, теперь все позади. Пора бы это забыть.
– Я не могу забыть, потому что стоял молча, как восковая кукла. Надо было дать им ногой в пах, когда они попытались вымазать меня. Но я не сделал этого ради Трэдда. Я должен был помочь ему пройти через это в первый же раз, чтобы не пришлось все проходить заново. Я знаю, что так бывает. Проклятье. Как только вы, матери, позволяете детям участвовать в подобных церемониях?
– Гарри Фицпатрик собирается поучать меня, чтобы я лучше опекала Трэдда?