Чалгаевск

Автор: Юлия Саймоназари

Чалгаевск

Пригородный автобус, пропахший бензином и табаком, подъехал к остановке. Дверь со скрежетом сложилась пополам. Трое пассажиров, толпившихся у выхода, торопливо сошли в селе Георгиевка и разбежались по сторонам.

Неуклюжая колымага тронулась к последнему пункту на маршруте. Скорость нарастала, и всё громче в обшарпанном засаленном салоне дребезжали стекла в рамах, лязгали ржавые поручни и скрипели расшатанные подранные кресла.

Единственный пассажир, Данил Рокотов, без интереса пялился на разлёгшийся

подле ухабистой дороги убогий пейзаж: клочок чахлого поля, куцая лесополоса с жёлтыми листьями вместо свежей майской зелени, мутный водоём с маслянистой жирной плёнкой. Постепенно голубой небосвод со взбитыми облаками затянул приползший со стороны Чалгаевска густой коричнево-серый смог, и на том месте, где по полудню должно было стоять солнце, осталось еле заметное светлое пятно.

Автобус спускался в низину, окружённую высокими холмами. На самом дне прорисовывались пятиэтажки. Над их крышами возвышались шесть больших труб, они исторгали смолянистые густые столпы, расстилающиеся над Чалгаевском ватным одеялом; и укрытые им жители не видели ни неба, ни солнца. Дымовые великаны врастали в огромный градообразующий химзавод.

Рокотов скривился, глядя на мрачный городок, утонувший в летучей грязи. На ум пришёл образ ванны, наполненной токсичными отходами, в которую его насильно загоняют купаться. И хотя он брался за любую работу без лишних слов и препирательств, в этот раз он злился, что руководство воспользовалось его безотказностью и послало на ядовитую помойку.

Пригородная развалюха с протяжным скрипом затормозила у автовокзала. Двери с грохотом распахнулись. Рокотов вышел из автобуса, закинул на плечо спортивную сумку и пошёл искать гостиницу «Волна». От первых глотков дрянного воздуха в горле запершило. Он прокашлялся, но саднящее раздражение осталось.

Под тенью густого смога безликие пятиэтажки с маслянистыми коричнево-серыми стенами казались ассиметричными. Скудная зелень цвета желчи, обделённая солнечными лучами и отравленная выбросами с завода, росла вялой. По разбитым дорогам изредка громыхали старые машины, а по шершавым тротуарам брели прохожие с апатичными лицами. Здесь всё было под стать хмурому удушливому городу.

Рокотов свернул с Вокзальной на Пионерскую, с Пионерской на Ленина, с Ленина на Садовую… и всё время его не покидало ощущение, что он идёт по одной и той же улице, только названия меняются.

Уже больше года Рокотов проводил в бесконечных командировках, и с первых поездок новые города ни восторгали, ни удивляли его, он вообще не проявлял к ним интереса. Соглашался ехать хоть к чёрту на кулички только ради денег. Рокотов собирал дочери на операцию. Надя до десяти лет была счастливой, улыбчивой девочкой, даже несмотря на потерю матери в раннем возрасте. Жена Рокотова, склонная к суициду, утопилась. Убить себя ей удалось с пятой попытки.

В одиннадцать лет у Нади диагностировали болезнь Вильсона. Дочь унаследовала два мутировавших гена, из-за которых организм накапливал излишки меди. Её мучили сильные боли в правом боку, кожа приобрела желтовато-коричневый оттенок, она не могла говорить, координация нарушилась, а по краю синей радужки глаза проступила зеленовато-бурая полоса. Лекарства не помогали, врачи прогнозировали цирроз.

Рокотов хватался за любую работу, чтобы собрать дочери денег на пересадку печени. И пока он мотался по командировкам, Надя жила у сводной сестры покойной матери.

Единственная родственница терпеть не могла, когда больная племянница оставалась у неё, но как набожная христианка не отказывала в помощи. Рокотов плохо ладил со свояченицей, да и Надя не любила сварливую тётю Валю, но деваться было некуда.

В конце улицы Первомайской Рокотов увидел трёхэтажное здание из силикатного кирпича. На крыше крыльца пять облупившихся букв – ВОЛНА. Перед разбитыми ступенями переминался с ноги на ногу человек в мешковатых джинсах и тёмно-сером балахоне, лицо скрывал капюшон. Рядом махала руками чем-то недовольная сутулая женщина. На ней было ситцевое платье в цветок, пуховая шаль на плечах, шерстяные носки и домашние тапки. Волосы собраны в пучок.

– …днем не выходить! Совсем не понимаешь?! Глупее других, что ли?! – услышал Рокотов, подходя к гостинице.

Из длинного рукава балахона высунулась грязная белая лапа и указала на него. Сердце Рокотова вздрогнуло, но быстро успокоилось – рука человека в капюшоне была перевязана, толстый слой бинтов полностью скрывал ладонь и пальцы, будто на руку надели варежку.

– Нельзя же… – женщина обернулась. – Иди, потом поговорим, – она толкнула его к ступеням. – Рокотов? – Маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно рассматривали Рокотова из-под нахмуренных бровей-ниточек, нарисованных карандашом.

– Я. – Его лицо безжизненного цвета с припухшими веками и синяками под ними не выражало ничего кроме въевшейся усталости.

– Идёмте, – она кивнула на парадный вход.

Вестибюль гостиницы был выкрашен в голубой, на полу кафельная плитка горчичного цвета. Вместо современной стойки регистрации старенький стол. На нём лампа под зелёным абажуром, телефон, журнал и календарь. На стене часы с застывшими стрелками и маленький шкафчик с ключами от комнат. Напротив поста вахтёрши – большое зеркало с трещиной, по обеим сторонам от него напольные горшки с умирающими фикусами. Наверх вела широкая лестница, устланная красными ковровыми дорожками с протёртым ворсом. Через матовое стекло пыльных плафонов пробивался тусклый свет.

– Комната восемнадцать, – монотонно сообщила вахтерша, следуя к столу, – третий этаж. Туалет и душ общие, – она вытащила из ячейки ключ, положила на стол и ткнула пальцем в графу в журнале. – Распишитесь.

– Как к вам обращаться?

– Тамара Георгиевна.

– Тамара Георгиевна, где можно поесть? – спросил он, рисуя крохотную закорючку.

– На соседней улице столовая, – она махнула рукой, указывая путь через стену.

– Другие постояльцы есть?

– Нет. Вы один, – сказала она и села разгадывать кроссворд.

Рокотов взял ключ и пошёл искать комнату восемнадцать.

– Выключатель в коридоре на правой стороне, – крикнула вахтёрша вслед.

– Что? – он обернулся.

– Говорю, свет наверху выключен, кнопка справа от лестницы!

Тусклое освещение из вестибюля не дотягивалось даже до лестничной площадки между первым и вторым этажом. Дальше путь до номера скрывала темнота. Тишина в пустых коридорах вздрагивала от шагов Рокотова. Под рёбра закралось лёгкое чувство тревоги. На третьем этаже он достал из кармана ветровки телефон, подсветил стену и нашёл выключатель. В плафонах, через один, забрезжил слабый свет. От лестницы коридор расходился в две стороны. В одном конце туалет и душ, в другом – комната восемнадцать.