Чаинки
Шрифт:
Однако при взгляде на прелестных стюардесс-кореянок страхи мои идиотские не просто развеивались, но преображались в чувство необыкновенной утвержденности в воздухе.
Аляска. Пересадка. Опять же из страха перед ядовитостью халтурных китайских спиртов, проклинаемых российской прессой, беру в безналоговой лавке полгаллона старого ирландского виски – не правда ли, милы эти словесные звуки, так и булькают они аллитерационно в горле, словно само великое и любимое мое зелье… На первое время, думаю, хватит, а там – разберемся что к чему, может быть, до «Березок» шанхайской торговой зоны доберемся или до Гонконга, где, слава тем же Небесам, акула капитала все еще гуляет по буфету, а у членов китайского политбюро хватает ума не вступать с этой хитрой рыбой в последний решительный бой. Кроме того, нынешние вожди
Летим. Постепенно развеивается в небесах лукавое неверие в это. Нам здорово повезло: во-первых, боинг был таким полупустым, что даже северокорейскому генштабу явно не имело никакого смысла сбивать его ракетой.
Во-вторых, меня наконец-то сморило, потом добило таблеткой снотворного, а поспать в полете аж до пересадки в Сеуле – это как месяц подряд покемарить на лагерных нарах до выхода на свободу.
И вот – Сеул. Аэропорт – пошикарней иного американского. Стакан виски не взбодрил бы меня после 16 часов полета так, как взбодрила в забегаловке тарелка лапши с огненным перцем и разным гадом морским…
Снова взлетели, снова сели. Наконец-то мы в Пекине.
Первое удивление, ну просто никак не вяжущееся с ужасами, наболтанными нашими бабками-туристками: всюду в аэропорту чистота и порядок. Никакой волокиты и чекистских придирочек при проверке паспортишек и виз. Никаких провокаций со стороны таможенников. Тележки – на халяву. О как приятно было увидеть над толпой встречающих картонный плакатик: ЮЗ плюс ИРА. Не хватало на том плакатике только знака равенства и слова ЛЮБОВЬ.
Я хотел уж было возбужденно пофилософствовать насчет гениального умения китайцев многозначительно недосказать, недовыразить, недорисовать, но тут к нам бросилась будущая наша переводчица, советчица, помощница и просто подруга, показавшаяся с первого взгляда девушкой необыкновенно милой.
Хэллоу, ай эм Шао-Шю, говорит. Оговорюсь: имена китайцев звучат на самом деле не совсем так, как мы их произносим с непривычки и из-за неумения сходу соответствовать тонам низким и высоким в весьма сложной музыке – именно музыке – китайского языка. Понимая это, Шау… Шо… Со… Шю…
Сю… сразу же предложила звать ее Айрин, то есть Ирина, Ира. Кстати, я, как это водится при встречах в аэропортах мира, попытался расцеловать Шу-Сю, но моя Ира вовремя меня одернула. Она читала, что в Китае к приветственным поцелуям относятся не так, как во Внуково члены брежневского политбюро, мусолившие бывало быдловатыми своими чмокалами лакейские физиономии прибывших на поклон вассалов.
Идем на стоянку такси. И тут – порядок. Рож таксистов, зачастую холуйски-жуликоватых и подлых, как в Шереметьево – не видать.
Мчим в Пекин. Глаза слипаются, в башке слегка потрескивает, почти сутки летели-то с пересадками… слипаются глаза, но вот не могу оторвать их от панорамы Пекина. Неожиданно возникнув на горизонте, панорама этого древнего города, слегка отретушированная, как вскоре до меня дошло, не жемчужно розовым утренним туманом, подсвеченным чумазым солнышком, но, к сожалению, безбожным промышленным смогом, буквально захватывала дух еще и потому, что начали мы врубаться в, так сказать, пространство Самых Больших Удивлений.
Такси – новенький фольксваген, совместного с Германией производства – мчалось по четырехрядному шоссе рядом с совместными же ситроенами, рено, фиатами, ауди, хондами и прочими тойотами. Выглядела дорога не менее элегантно, чем дивные шоссе Франции, Италии и Америки. По краям его торчали щиты с яркими, но не безвкусными рекламами. Торчали, между прочим, щиты не на столбах-времянках, а на изящных железобетонных конструкциях. Сие сходу намекало всем приезжим бизнесменам да и самим китайцам на то, что партия и правительство рискованно, но надолго и всерьез вступили в эру реформ, чреватых рождением нового мирового гиганта. Намекалось также, что лицо гиганта вовсе не из косметических соображений лишено черт физиономий дяди Сэма, бывшего братана Ивана да и самого Мао. Рекламные щиты фирм иностранных и китайских твердо внушали, что гигант непременно унаследует все замечательные качества быстроногого крепкорукого капитализма, чтобы стать эдаким мускулистым красавчиком – человечным социализмом со специфически китайским лицом. Он и определит основные
Пока же вокруг прекрасного шоссе поля осенние лежали. Мысль, что тысячелетиями с любовью возделываются они трудолюбивым гением китайского крестьянина, настраивала на лад поэтический и, если уж на то дело пошло, философский и религиозный, ибо крестьянский труд, труд сеятеля и кормильца, есть первейшая из форм благодарного поклонения Божеству Истинной Жизни, а не идолам вроде Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина-Мао, Пол Пота и прочим красным бесам, сеятелям чертополошного зла…
Такие вот мысли мелькнули у меня вдруг в довольно мутной башке, а на горизонте, в жутковатом смоге, вновь показавшемся мне невинной дымкою туманной, совсем уж явственно проступила панорама Пекина, одного из крупнейших мегаполисов планеты. Белели и голубели перед глазами, все быстрей и быстрей заслоняя собою горизонт красавцы-небоскребы. Даже издали было просечь, что это новое архитектурное поколение китайцев, по крайней мере, внешне, не имеет ни черта общего с идеями типового строительства. Было также очевидно, что эти небоскребы не втянуты в нелепые азартные соревнования по прыжкам в высоту с американскими махинами. Замелькавшие по обеим сторонам дороги жалкие в ветхости своей и зачуханности безликие карлики маоистских времен вроде бы даже рады были уготованной им участи – участи легко сносимых времянок.
Я ошарашенно глазел и вдаль, и по сторонам. Трудно мне было не то что воспринимать увиденное, а увязывать его с кое-какими старыми моими, представлениями о Пекине и вообще о Китае. Конечно, я слегка автошаржирую, но думал, приблизительно, так: три четверти населения крестьяне, причем крестьяне бедные… живут они чуть ли не в землянках… по колено в воде разводят рис… на тех же участках земли иногда выращивают карпов… соха, мул, мотыга, все, за редкими исключениями, как тыщу лет назад… да и сейчас ни тракторов, ни машин что-то не видать на полях… на горбинах волокут крестьяне с лоскутных полей лук-порей, наверняка тут его обожают… остальная четверть населения, полагал я, все еще варит чугун в домашних домнах… делает вручную ракеты и водородные бомбы или торчит с утра до вечера на партсобраниях, где мурлычет интернационал, пьет зеленый чай, лопает черепах, осьминогов, каракатиц, ласточкины гнезда, акульи плавники и в перерыве между этими гурманскими блюдами сопротивляется попыткам миллионов передовых студентов поставить страну на рельсы передовой демократии, с которых, кстати, то и дело сходят в Америке поезда правосудия, здравоохранения, деловой честности, безопасности граждан городов и так далее…
Одним словом, в те минуты, как, впрочем, и в следующие восемь недель нашего пребывания в Китае, я был рад, что новые впечатления моментально выветривают из башки массу невежественных представлений, а уж взбадривают они так, что не покемарить тянет после нудноватого перелета, а глазеть вокруг, глазеть и глазеть. Открыл окно – сразу ворвались в машину миазмы техпрогресса, довольно едко облагороженные аммиачной вонищей свиного навоза, по осени завозимого на поля.
И все же в те минуты было мне не до «зеленых» размышлений насчет очевидности хреноватого состояния экологии, которое не только окромя улавливаешь, но и носом, к сожалению, учуиваешь. Неприятно, надо сказать, поразили меня – и еще не раз будут поражать – кучи всякого придорожного мусора, то ли бездумно, то ли преступно сброшенного куда попало.
Но, как это всегда бывает, в уме моем начались стычки непримиримых плюсов и минусов, обоюдно вооруженных разными серьезными аргументами.
Например, сама собой возникла примитивная мыслишка о временно оправданном стремлении любой развивающейся страны начисто пренебречь проблемами экологии. Чего уж тут чистоплюйствовать, раз историческая ставка столь велика? На карте – судьба Китая как сверхдержавы будущих времен. Главное – побыстрей овладеть технологиями Запада и той же Японии, кое в чем уже его обогнавшей. Главное – перегнать хиреющие Системы всего мира… кукиш партийный показать бывшему брату навек… а реки-озера с рыбами-лотосами никуда не денутся – вину свою перед ними искупим, очистим от всякой пакости… вдохнем новую жизнь в бамбуковые рощи… своими руками вынянчим здоровое поколение тигров, панд, обезьян и черепах… траурную красную превратим в сияюще изумрудно зеленую…