Чтение онлайн

Ямская станция обычно представляет собой гостиницу, совмещённую с кафе и столовой, бензоколонку с автомастерской, почтовое отделение и пункт охраны правопорядка с несколькими полицейскими при одном пулемёте. И несколько магазинчиков с разнообразными полезными мелочами.

Было видно, что услугами ямских станций охотно пользуются жители окрестных деревень. Во всяком случае, где-то перед Тверью Василий заметил ремонтирующийся в автомастерской старенький трактор, а перед магазином два бородатых мужика грузили в телегу конную сеялку, блестящую от краски и заводской смазки.

Впрочем, почему бы не строить такие

дороги при наличии большого количества одарённых-почвенников? Не всем же нравится картошку выращивать, полезные ископаемые искать или вести арыки где-нибудь в Туркестане. А тут работа пользуется уважением и хорошо оплачивается, заодно приобретается необходимый опыт для будущего возведения фронтовых оборонительных укреплений. А что, потренируется человек на дорожном покрытии, выдерживающем пятьдесят лет интенсивной эксплуатации, а потом дот его работы ни один вражеский снаряд не расковыряет. С какой стороны ни посмотри, везде прямая польза.

А какую скорость можно дать на прямой, широкой и почти пустой дороге! Восторг и благоговение! Мощная машина сама летит вперёд и чутко реагирует на любое движение рулевого колеса, широкая резина цепко держит трассу, педаль газа в пол, и… и вопли с пассажирских сидений!

– Васенька, не гони так быстро! – это Вера Столыпина сзади кричит прямо в правое ухо. – Ты же нас убьёшь!

– Вася, потише, ну пожалуйста! – это уже Катя Орджоникидзе. Вопит сзади-справа, но страдает всё то же ухо. – У меня сейчас морская болезнь начнётся!

Лиза Бонч-Бруевич сидит на переднем пассажирском сиденье молча, но одной рукой прикрывает рот, а побелевшие пальцы другой намертво сжались на дверной ручке. Округлившиеся до невозможности глаза неотрывно и гипнотизирующе смотрят на стрелку спидометра.

Да что там смотреть-то? Восемьдесят километров в час разве скорость? Избалованы девушки неторопливой ездой на извозчиках или семейных авто по спокойным улицам Петербурга. Сейчас сорок километров в час уже считаются бешеной гонкой и уделом спортсменов.

– Стекло опусти, сразу легче станет, – не оборачиваясь, посоветовал Красный. – Там на дверке ручка есть, её покрутить нужно.

Страдающая Катя послушно последовала совету, но лучше бы она этого не делала – ворвавшийся поток воздуха захлопал, заухал, загудел на низких тонах, заставляя сердце уйти в пятки. Сначала в левую пятку, потом в правую, потом обратно, и так несколько раз.

Катерина судорожным рывком подняла стекло и угрожающе прошипела сквозь зубы:

– Я тебе это не прощу…

– Извини, – Василий повернулся к девушке, вызвав новый панический писк. Да, писк, потому что на крики сил уже не было. – Я сейчас вентиляцию включу, мне инженер Найдёнов объяснял.

С этими словами Красный ткнул пальцем в кнопку на передней панели. Загорелись многочисленные огоньки, но вентиляция не включилась. Ткнул в следующую – внутри панели что-то зажужжало, но опять не включилось. А вот третья кнопка дала результат, только совсем не тот, что от неё ожидали – зазвучал невидимый оркестр, причём сразу со всех сторон, и послышался чуть хрипловатый голос.

Здесь лапы у елей дрожат на весу, Здесь птицы щебечут тревожно, Живёшь в заколдованном тёмном лесу. Откуда

уйти невозможно. Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру, Пусть дождём опадают сирени, Всё равно я отсюда тебя заберу Во дворец, где играют свирели…

Какое-то время кроме музыки и песни в машине был слышен только ровный гул двигателя, но чуть позже с переднего пассажирского сиденья раздалось что-то похожее на сдавленные всхлипывания. Красный старательно смотрел только на дорогу перед собой и левое боковое зеркало. В салонное зеркало заднего вида он заглядывать не решился. Но вот музыка смолкла.

– Ещё…

Голос Вася не узнал, но невидимый оркестр подчинился просьбе и заиграл вновь.

Когда моя душа порвется от натуги, Истрепана вконец об острые углы, Дай, Господи, сложить мне голову за други, Влетев на всем скаку в безмолвье серой мглы. Мы были заодно, мы жили воедино И в жизни, как один, стояли на своем, Деля весь мир на две неравных половины – Все те, кто против нас, и те, кто ни при чем. Взрослея не по дням в пожаре русской смуты, Нам рано довелось искать себя в бою, Меняя целый век на краткую минуту, В которую мы все стояли на краю… [7]

С последними аккордами по подголовнику застучали маленькие кулачки Веры Столыпиной:

– Выключи! Не трави душу, немедленно выключи!

– Да! – сквозь рыдания поддержала подругу Катя Орджоникидзе.

Красный молча пожал плечами и нажал три кнопки в обратной последовательности. Потом подумал, сбросил скорость и притёр машину к обочине.

– Не вздумай останавливаться! – потребовала Лиза Бонч-Бруевич и неожиданно добавила: – Бесчувственный болван и дурак!

Вот и пойми этот прекрасный женский пол – итальянским кастратам в опере «Браво!» кричат, картавому кокаинисту Вертинскому рукоплещут, а за две хорошие песни дураком и болваном обозвали. Где логика, где разум?

(Примечание автора: Я в возрасте капитана Родионова понимал разницу между терминами «гормоны», «гармони», «гармония» и «гармоники», но имел слабое представление о правильном толковании именно первого термина. Последний, как радиолюбителю, был хорошо известен. Но в женской логике и на шестом десятке как-то… профан, короче. :))

Следующие километров триста ехали в полном молчании. Останавливались на ямских станциях, заправляли машину, сидели за одним столом в кафе, но всё это молча, избегая встречаться друг с другом глазами. Нет, как раз Василий многократно пытался поймать чей-нибудь взгляд, но девушки упорно рассматривали пол или столешницу и даже заказ делали, попросту ткнув нужную строчку в меню.