Чтение онлайн

Ерден же своим ровным почерком вписывает в досмотровую книгу сведения о проведенном осмотре груза и выявленном незадекларированном серебре, затем удовлетворенно закрывает книгу и обращает внимание на дым за стенами заставы — сигнал с дальнего поста, уведомляющий о том, что на подходе большой караван, если судить по цвету дыма.

Вечером, когда Ерден как обычно заперся в кабинете с досмотровыми книгами, к дальним воротам заставы, со стороны степи, подошла одна небольшая телега, которую вёз одноухий йещек, рядом с телегой шла женщина по имени

Сауле, что возит вяленое мясо сычанов и сушёный курт из молока хойев на рынки ближних стоянок. Мелкий, можно даже сказать незначительный товар, необязательный для полноценного досмотра — обычно её пропускают почти без формальностей.

Джарггал встречает её у ворот сам, без младших досмотрщиков.

— Припозднилась, — говорит он вместо приветствия.

— Задержалась у сестры, — отвечает Сауле, откидывая полог телеги. — Как обычно, Джарггал-ага?

Он окидывает взглядом мешки — привычным, беглым взглядом человека, который, даже мельком взглянув, отличает честный груз от нечестного по одному запаху и виду упаковки, без всякой магии. Ничего подозрительного он не ищет — и не находит.

— Как обычно, — соглашается он.

Он не подносит мешки к весам. Не проводит рукой, запуская магию плетения, в поисках потаённых полостей. Просто кивает страже — пропустить — и Сауле, прежде чем тронуться дальше, протягивает ему свёрток промасленной бумаги — кусок того самого вяленого мяса сычанов, немного, ровно столько, сколько один человек съест за пару дней.

— Спасибо, что не мучаешь долгими вопросами, — говорит она. — Не все здесь такие понимающие.

— Служба такая, — отвечает Джарггал, пряча свёрток за пазуху. — Не всем дано понимать, что не каждый мешок курта — государственная тайна.

Телега уезжает в темноту, а Джарггал возвращается на пост, где младший досмотрщик Сербек, совсем ещё юный мазар (как и Ерден) из клана Тау-Тел, темноволосый, безусый, худощавый как жердь, среднего роста, но как будто бы непропорционально длинными руками, замечает свёрток за пазухой Джарггала.

— Это… она вам передала? — спрашивает он тем тоном, каким обычно спрашивают о тех вещах, в которых бывают не уверены, что о них вообще можно хоть как-то спрашивать вслух.

— Расслабься, Сербек, это всего лишь мясо, — коротко отвечает Джарггал, чуть улыбнувшись. — Не оружие, не зажигательная смесь, не серебро или какой-то другой запрещённый к провозу груз. Эта женщина вот уже третий год возит одно и то же, может быть я даже знаю её товар лучше, чем она сама.

— А если Ерден-нойон узнает? Если будет задавать вопросы?

Лицо Джарггала снова расплывается в улыбке — без злобы, скорее устало от таких глупых вопросов молодого.

— Комендант привык взвешивать караваны и содержание бумаг. Но в то же время он не может взвесить, каково это — от зари до заката стоять на воротах перевала, когда за спиной у тебя двадцать лет безостановочной досмотровой службы, а в этот момент перед тобой — обычная, усталая женщина, у которой в голове только одно желание — попасть домой засветло. Когда-нибудь, Сербек, и ты поймёшь как отличать ситуации, при которых действительно необходимо проявлять строгость, а где достаточно простой человеческой вежливости.

Сербек мотнул головой, поняв, что старший досмотрщик Джарггал не считает, что сделал или делает нечто дурное. По всей видимости мясо для него не взятка, а некая форма благодарности,

неотъемлемой части устоявшегося негласного порядка вещей на заставе, который держится здесь куда дольше, чем даже сам Ерден находится в своей должности. Но также понятно, что записи об этой торговке в досмотровой книге не будет — и не потому что Джарггал желает скрыть свой проступок, а потому что в этой ситуации попросту нечего и записывать — поскольку с его точки зрения ничего не было.

Впрочем старший досмотрщик Джарггал не знает — да и обычно не задумывается, — что именно такая его привычка однажды, уже при другом грузе, другой ситуации или другом человеке у ворот заставы, может стоить ему и его сослуживцам дороже стоимости свёртка вяленого мяса.

Кабинет коменданта — самая тёплая комната заставы, не потому что так задумано, а потому что Ерден сам следит, чтобы очаг здесь не гас: сырость портит бумагу быстрее, чем что-либо ещё, а бумага — единственное, что портиться права не имеет.

Он раскладывает на столе три книги — учёт пошлин, учёт довольствия, учёт досмотров — и переносит записи дня из черновых листков в чистовые, ровным, убористым почерком, который вырабатывал годами специально так, чтобы даже спустя десять лет любой писарь, взяв книгу в руки, мог прочесть без труда. Три бруска серебра, изъятых у Пялана. Расход фуража за неделю. Сорок два досмотренных тюка, один — с нарушением.

Работа не требует внимания настолько, чтобы занять мысли целиком, и мысли, как обычно в этот час, расходятся сами по себе — туда, куда он предпочёл бы их не пускать.

Он думает о том, что Джарггал сегодня снова обречённо вздохнул, когда он сказал взвесить всё, даже привычное. Джарггал считает это упрямством, педантичностью человека, который не умеет отличить своих от чужих. Может быть, отчасти так и есть. Но Ерден в отличие от Джарггала помнит — не как рассказ, а как ощущение в теле, — что значит один раз довериться пустому слову вместо показаний на весах: три дня тишины, потом дым не с той стороны, потом три года войны в горах с повстанцами, которую Ерден не разжигал, но и не помешал разжечь, а ведь нужно было всего-навсего воспользоваться весами.

Люди меняются, стареют, продают верность за старый долг, влюбляются, боятся, устают — и в любой момент могут повести себя иначе, чем вели себя только вчера. Бумага же в отличие от людей не меняется. Запись, сделанная сегодня, останется той же и через десять лет, и если что-то в ней не сойдётся — не сойдётся именно потому, что где-то солгали, а не потому что кто-то передумал, испугался или влюбился не вовремя.

Он не обманывает себя, будто это делает его счастливым. Одиночество — не выбор, который приносит ему личное и, можно сказать, глубокое удовлетворение; это просто цена, которую он однажды заплатил и с тех пор платит каждый день снова и снова, потому что не нашёл способа платить меньше. На заставе не живёт рядом его семья, нет даже друга, с которым можно было бы разделить вечер без того, чтобы вписывать очередную запись в досмотровую книгу или отмечать в памяти невыполненное обязательство или долг, который однажды придётся возвращать в самый неподходящий момент. Оттого Ерден и не любит быть в долгу перед кем-либо, даже перед самим собой и уж тем более перед своей собственной совестью.