Целься в сердце

Мирко ПЕтрович сидел в своей квартире на окраине Белграда и смотрел на трофейную полку. Кубки, статуэтки, медали — серебро, бронза, золото только на мелких турнирах. Место для главного — для «Шлема» — пустовало уже пять лет. Оно было зарезервировано, ждало, пылилось. Он провел пальцем по пустой полке — дерево было холодным, гладким, без единой царапины.

Он взял в руки серебряную тарелку за второе место на Australian Open. Прошлогоднюю. Тяжелая, холодная, с выгравированной

надписью, которую он ненавидел: Finalist. Тогда он проиграл Воронову в пяти сетах. 5:7 в пятом, на своей подаче. Мяч коснулся линии, судья крикнул «Аут!», а челлендж показал, что мяч задел корт на сантиметр. Но было поздно. Даниил уже поднял руки к небу, а Мирко стоял, сжимая ракетку так, что костяшки побелели, и молчал. Внутри пульсировала тупая, знакомая боль.

За окном шумел Белград — серый, бетонный, с запахом выхлопных газов и влажного асфальта. Апрель только начинался, но воздух был тяжелым, сырым, и фонари отражались в лужах желтоватыми пятнами. Он не любил этот город весной. И не любил себя весной, потому что весной начинался грунтовый сезон, а на грунте он всегда был вторым после Воронова.

Телефон зазвонил. Драган.

— Слушай, — сказал старый тренер без приветствия, даже не кашлянув. — Федерация согласилась.

— На что? — Мирко не пошевелился.

— На микст в Монте-Карло. Женскую сборную возглавит Милица Ковачевич. Ты будешь с ней в паре.

— В Монте-Карло нет микста. Только мужской турнир.

— Будет. Выставочный. Организаторы хотят поднять рейтинги. Сборная России тоже участвует. Воронов приведет дебютантку.

— И кому это надо?

— Нам. Тебе. Ты можешь сыграть против Воронова в одиночке, а в миксте — показать себя с новой стороны. Публика любит звездные пары.

Мирко усмехнулся — горько, криво. Губы пересохли.

— Воронов не играет в миксте. Он только одиночка.

— Его федерация поставила с ним молодую девчонку. Соколова. Сто двенадцатая ракетка.

— И кто это?

— Русская. Талант. Говорят, злая, как черт. Не боится никого. Будет прикрывать ему спину в паре.

Мирко откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула, пружины прогнулись. Драган говорил еще что-то про расписание, про спонсоров, про то, что Милица уже подтвердила участие, но он не слушал. Смотрел на потолок, на трещину, которую собирался замазать уже год.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

— С Милицей не будет проблем?

— Мы расстались два года назад. Я не держу зла.

— Она, говорят, держит.

— Ее проблемы.

Он положил телефон на подлокотник, встал, подошел к окну. Белград тонул в сером небе. Где-то внизу дети гоняли мяч по мокрому асфальту, собака лаяла, женщина кричала на кого-то. Жизнь шла своим чередом. А он застрял — в рейтинге, в голове, в этой квартире, где каждый трофей напоминал о том, кем он не стал.

«Отец, наверное, смотрит», — подумал он. Старая, выстраданная мысль. Она не уходила никогда.

Через два дня он приехал на тренировочную базу. Корты были влажными после ночного дождя, воздух пах мокрой

землей и озоном. Драган ждал у раздевалки, попивая кофе из пластикового стаканчика.

— Ты какой-то кислый, — сказал старый тренер, разглядывая его поверх очков.

— Я нормальный.

— Ты не спал.

— Спал. Плохо.

— Думаешь о Монте-Карло?

— Думаю о том, как обыграть Воронова.

— А надо думать о том, как выигрывать каждую встречу. Не только его. Он не единственный на турнире.

Мирко взял ракетку, вышел на корт. Обмотка была новой, шершавой, пальцы скользили. Подача — эйс. Мяч врезался в грунт, подняв облачко пыли. Вторая подача — в аут. Он выругался, встряхнул рукой.

— Соберись, — крикнул Драган со скамейки.

— Я собран.

— Ты злишься, а надо думать.

Он работал час, два, три. Мячи летели, пот заливал глаза, ноги гудели. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый удар мяча о струны — вибрация поднималась от ракетки к локтю, к плечу, к позвоночнику. Но в голове была одна мысль: «Почему я не могу стать первым? Куда уходит сила в решающий момент?»

После тренировки он сидел в раздевалке, смотрел на свои руки. Мозоли, сбитая кожа, старые шрамы от порезов струнами. Ракетка стоила тысячи евро, техника была отточена до автоматизма, физическая форма — идеальна. Но чего-то не хватало. Того, что у Воронова было в избытке: холодной, железной уверенности, что он всегда победит. Даниил не сомневался. Мирко — да, сомневался.

Он вспомнил финал Australian Open. Свою подачу на матч-пойнте. Трясущиеся руки. Мяч, который ушел в аут на сантиметр. Челлендж. Экран показал, что мяч задел линию. Но было поздно. Воронов уже стоял с поднятыми руками, а Мирко смотрел на желтую точку, которая закатилась за заднюю стенку, и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

«Если бы ты не дрожал, — сказал он себе. — Если бы не боялся».

Он не боялся Воронова. Он боялся себя. Своей слабости в решающий момент. Своей привычки проигрывать, когда надо выигрывать.

Телефон пиликнул. Сообщение от Милицы: «Слышала, мы играем вместе в миксте. Не позорь нас, Петрович».

Он не ответил. Сжал телефон в пальцах, чувствуя, как нагревается пластик.

За день до отлета в Монте-Карло он пришел на могилу отца. Старое кладбище на окраине Белграда, где вместо асфальта — утоптанная земля и редкие плиты. Пахло увядшими цветами, сыростью и чужим ладаном. Ветер шевелил сухую траву, качал ленточки на венках.

Мирко стоял, сжимая в руке сигарету, которую не курил. Просто держал, потому что отец курил, и запах табака напоминал о нем. Фотография на памятнике выцвела, но глаза отца — темные, серьезные — смотрели так же, как при жизни: в упор, не мигая.

— Привет, — сказал он. — Я опять еду на турнир. Опять буду играть с Вороновым. Опять буду бороться за первое место. Ты всегда говорил, что я стану чемпионом. Что добьюсь. А я все второй.