Цеховики
Шрифт:
— По-моему, тот, кто устанавливает врачу зарплату сто рублей, а продавцу семьдесят, рассчитывает на то, что они сами доберут свое.
— Я, прокурор, чуть больше трех сотен получаю, мне тоже добирать?
— А что, кто-то и добирает.
— Гниет все. Чем дальше — тем больше. Думал, Горбачев пришел, что-то к лучшему изменится. А все только хуже. Теперь вон ворье легализовать решили. Кооперативы будем создавать. Завалят страну.
— Может, и не завалят. Ее уже столько лет завалить пытались — никому не удавалось.
— А
Евдокимов никогда не стеснялся в выражениях. И, кстати, очень часто оказывался прав.
— Может, тряхнуть этот комбинат бытового обслуживания, Василий Николаевич? — предложил я.
— Ты же в отпуск собирался.
— Из любви к искусству могу и пострадать. Не впервой.
— Ты что-то конкретное имеешь по комбинату?
— Пока нет. Но откуда-то взялся золотой дождь, сыпавшийся на Новоселова. Да и с самим комбинатом происходят странные трансформации. За два последних года несчастное предприятие бытового обслуживания превратилось в целый завод, который гонит всякое барахло — сумочки, туфли, безделушки. Заметьте, на огромные суммы. Чувствую, кто-то повыше Новоселова был в этом заинтересован.
— Это и без твоих чувств понятно. Если раскопаешь что-нибудь, я окажу тебе всяческую помощь. В крайнем случае возьму следователем в очередной сельский район, куда меня направят.
Евдокимов всегда был упрямым, лишенным даже намека на дипломатию человеком. Он даже пытался огрызаться на функционеров из «дома под флагом» — так в народе называли семнадцатиэтажное здание горкома и обкома партии. Название это сохранится и до более поздних времен. В 1995 году над ним будет развеваться трехцветный флаг, просторные кабинеты займут глава администрации и городское собрание и в уютных креслах усядутся такие типы, по сравнению с которыми самый крутой взяточник по узбекскому делу — просто мальчишка, а самый тупой и непробиваемый партийный работник — настоящий Сократ и гигант мысли.
Прокуроры, не умевшие ладить с обитателями домов под красными флагами, долго не засиживались в своих креслах. В восемьдесят четвертом по совету секретаря обкома дяди из Прокуратуры РСФСР решили, что крестьянской душе Евдокимова будет лучше на российских широких просторах, где по утрам мычат коровы и слышится рокот работающего трактора. Его отправили прокурорить в самый отдаленный и гиблый сельский район области, где дороги весной и осенью размокают и добраться туда можно только на вертолете.
Он быстренько посадил за злоупотребление служебным положением зампредседателя исполкома и начал уже замахиваться на других шишек. Неожиданно грянули кадровые перемены, слетел с должности секретарь обкома, и на его место прибыл товарищ из Москвы. Пошли разговоры
— Давай, Терентий, вкалывай. Я умру — на мое место сядешь, — хмыкнул он.
— Этак мне лет семьдесят ждать.
— Правильно. К начальству подлизываться надо. Хвалю, — он протянул мне лопатообразную железную ладонь, я пожал ее и удалился.
После обеда, если, конечно, было время, я обычно занимался просмотром газет. Привычка. Каждый день извлекал из почтового ящика пачку образцов отечественной печатной продукции.
Чтобы внимательно от корки до корки прочитать три газеты, мне понадобилось четыре минуты. Это еще много. Иногда хватало двух. Правда, раз в неделю попадались материалы, над которыми хотелось посидеть подольше. Сегодня таковых не оказалось.
Выбросив газеты в мусорную корзину, я принялся исполнять пожелания шефа, то есть вкалывать не щадя живота на благо общества — печатать бумаги, разрабатывать дальнейший план следствия. Вечером я решил немного оторваться от суеты и предаться размышлениям. Думать следователю очень даже рекомендуется. Особенно когда кажется, что где-то недоглядел. «Без права на ошибку» — так, по-моему, именуется половина статей о врачах и милиционерах. Ошибиться я на самом деле не имел права. Но вполне бы мог…
Магнитофон «Астра» заскрипел на моем столе. Сквозь шуршание пленки доносились хриплый голос Кузьмы Бородули и мой тусклый баритон. Я второй раз прослушивал звукозапись протокола допроса, и он мне нравился все меньше. Так же не порадовали меня заключения судебно-медицинской и биологической экспертиз и протокол осмотра места происшествия.
Пашка без стука зашел в кабинет, уселся напротив и стал внимательно изучать меня глазами. Я не реагировал, продолжал слушать допрос. Через минуту Пашка не выдержал и хлопнул в ладоши перед моим носом.
— Проснись, Терентий. Ты чего, анаши накурился?
— Угу, — буркнул я.
— Наслаждаешься богатыми обертонами собственного голоса?
— Угу.
— Угу да угу. Кончай горевать. Девятнадцать тридцать. Пошли в «Ромашку», хряпнем по маленькой в честь раскрытия.
— Погоди ты со своим раскрытием. Давай вместе запись прослушаем. Есть немало интересного.
Я перемотал пленку. В кабинете зазвучали измененные некачественной лентой и дрянным микрофоном голоса — мой и Кузьмы Бородули.