ЦДЛ
Шрифт:
– Кто там?
– Я…
– Кто ты?
– Да я, Глашка, Иванова дочь…
– Косого, что ли?
– Ага.
– Чего тебе, Глашка?
– Сито.
– А зачем тебе сито?
– Да батька в творог насрал!»
ЦДЛ… Смотрит Толстой с портрета. Что-то с трудом вспоминает. Я же много лет спустя напишу «Натюрморт»:
Лежит еще не сжеванная снедь,Отбрасывая тень живым на радость.Любая худоба счастливей рядом с нейИ хочет сытой энергией покраснетьС чужими румянцами рядом.ОтбросивВынет этот стих редактор «Совписа» Егор Исаев – любимец партии и ленинский лауреат, поставит минус и скажет: «Теперь я понимаю, почему художники пишут натюрморты. Голодные – они тем самым утоляют голод». Нет, не случайно он потом будет кур разводить.
«Помогите Грину. Писатель умирает не столько от туберкулеза, сколько от голода. Организуйте подписной лист среди писателей…» – обратились в РАПП друзья автора «Алых парусов».
Не помогли.
«Пришлите двести похороны Грина», – телеграфировал сам Грин, наивно полагая, что хоть похоронные пришлют.
Не прислали.
«По какой категории будете меня хоронить?» – спросил как-то Светлов своих будущих похоронщиков.
«По первой, Михаил Аркадьевич. По первой…»
«Это сколько?» – полюбопытствовал он.
«800 рублей. А обычно – 300».
«Знаете что, похороните меня обычно, а разницу дайте сейчас».
Да, в жизни деньги нужнее.
«Понимаешь, босяк, – говорил, бывало, Светлов, – деньги как талант – нету так уж нету…»
ЦДЛ… Сюда приходил Борис Ковынев. Автор когда-то известной «Лодочки» (Пьянствуют в складчину ветер и вода!..), всю жизнь проживший на микояновских котлетах (в которые по праздникам добавляют немного мяса), вырученных женой в обмен на ее донорскую кровь.
Поэт поначалу обласканный и нарочито забытый.
Перед смертью выпустили небольшую книжку его стихов. До конца не убедившись, что он мертв. А он возьми да напиши новые:
В какой-нибудь четверг иль понедельникЯ,Но умер, к сожалению, безвестным.
Обычно после четвертьвекового молчания выпускают в свет стихи уже с того света.
Как испугался однажды, увидев книгу такого же молчальника Рюрика Ивнева. Слава богу, жив!
Безымянные откровения… Эмоциональность, не подкрепленная громким именем. В то время как громкое имя может обойтись за счет прошлых и давно пропитых успехов и суховатой констатации очевидных вещей (козел, козел, а козье вымя дает доход и кормит имя).
Крепостные мастерства – они всю жизнь несут свой крест. Не делясь его тяжестью ни с кем и не переваливая ее на чужие плечи. Несут, как правило, натощак. Братья во кресте, они так долго несут свой крест, что сами навечно врастают в него. Он и посмертно одиноко высится над ними, застолбив место, откуда надо продолжать их тяжкий путь.
Пастернак утверждал, что «дарование учит чести и бесстрашию, потому что оно открывает, как сказочно много вносит честь в общедраматический замысел существования. Одаренный человек знает, как много выигрывает жизнь при полном и правильном освещении и как проигрывает в полутьме».
Медвежьи углы. Урочища. Заимки. Наши крупные города… Освети их ярким светом. Выдержат ли его? Или заранее зажмурятся?
Самодумы их принимали, как выгоняли.
Потому что они дышат кислородом, не сцепленным с рыбьей водой соцреалистических аквариумов.
ЦДЛ – если собрать все искры, все проблески, все пяди во лбах. Всех умов палаты – приземистые и просторные, свободные и арендованные за плату. Если собрать киоски саморекламы и ярмарки тщеславия. Желаемое и действительное. Всю мощь и немощь колдовства и реализма и свалить все в кучу – ни один археолог, каким бы пытливым он ни был, не разберет ни слова, ни места, ни эпохи этого странного порождения.
Олимп ЦДЛ… они липнутЕще пока,Но сколько их там, на Олимпе,Носит зад для пинка!Здесь когда-то выговаривала свои стихи Золушка русской словесности Ксюша Некрасова. Куда более классика красившая нашу поэзию. У нее и озеро лежало, «как блюдечко с отбитыми краями». Две тонкие книжки только стихов. Одна, изданная незадолго до смерти. Другая – после. Как ее едва слышный голос предостерегал наши лбы от «плевков кокард».
Как в воду глядел здесь, увидев въявь предчувствие своей смерти, Володя Львов…
Не водопады смертоносны, а неподвижные пруды.
Стоят нахмуренные сосны над белой гибелью воды.
На месте Храма Спасителя – в бассейне «Москва» его утопили «христовы мстители».
Блаженные… Бескорыстные служители беспартийному Богу Творчества! Разные и одинаковые в одном – вечно униженные нуждой. Как здесь легко быть бескорыстным!
Здесь, как, впрочем, и всюду, не приносят прожиточного минимума ни строки вдохновенные стихов, ни проза, отвечающая замыслам. Своим, а не чужим.
Родина – запаханное место в поле. Там место, где ты родился.
Родина – это место, где человек пытается стать счастливым.
Чтоб на могильной плите оставить оптимистическую надпись.
Родина – это купель, из которой выплескивается мятущаяся душа человеческая, пытаясь слиться со всей Вселенной. Нетерпимость творца к пределам. Вырывание с корнем якорей… Родина – первая точка отсчета.
– Здесь частые дожди,
Значит, раны болеть мои будут.
А в Африке солнце… – сказал мой товарищ – поэт Лучанский.
– Значит, проблема тепла решена. И не нужен этот плюс электрификация, – согласился я с ним, – там уже коммунизм!