Чтение онлайн

— А за что? Грамотки у нас той сейчас нет, доказательств никаких не будет… или ты донести захотел? Так мы быстро…

— Не пугай, Борис Михайлович, пуганный я! Доносить не стану, да только скажу, что не получится у вас ничего. Побьют вас царские ратники, как пить дать побьют.

— А мы, как царь Владислав к Москве подойдет, мы в набат ударим, и ворота ему откроем!

— Это другое дело, — задумался князь, — а если не подойдут ляхи к Москве?

— Как это?

— Обыкновенно. Ударит по ним царь, да и побьет всех разом. Он на такие

шутки мастер.

— Польское войско в чистом поле не одолеешь!

— Как знать. А что об сем деле святые отцы думают?

— А им на что знать?

— Эх, князь Борис, такой простой вещи и не понимаешь. Без церкви то и не получится у тебя ничего. А митрополит Сильвестр, сам знаешь, во всем его руку держит. Как же ты в набат ударить собираешься?

— Иона есть.

— Тьфу, ты что совсем дурак?

— Чего лаешься?

— Меня в ту пору в Москве не было, а я и то знаю, что митрополита Иону тогда у воровских казаков люди Ивана Мекленбургского отбили. Ты думаешь, он такое забыл?

— Что с того, нас в ту пору всех могли побить.

— Верно, могли, и сейчас могут. Так что пойду я бояре, бывайте здоровы.

— А…

— А вот как подойдет Владислав к Москве, так и поговорим.

Князь поднялся и, обозначив хозяину и собравшимся легкий поклон, двинулся к выходу.

— Донесет, — прошептал на ухо Лыкову незаметно подошедший Телятевский.

— Нет, не успеет, — покачал головой боярин, — пусть идет покуда.

После ухода Хованского, засобирались и остальные гости. Расходились по одному, таясь. В горнице остались только сам Лыков, Телятевский, да молодой Щербатов.

— Боятся, сукины дети, — с нескрываемой злобой пробурчал Телятевский.

— А ты разве не боишься? — пожал плечами князь.

— Меня ищут.

— А кто тебе виноват? Уж коли берешься за дело — так делай, а не умеешь, так и не берись. Виданное ли дело на божьего человека напасть?

— Знал бы ты, кем этот божий человек прежде был!

— А я все знаю. И то кем он раньше был, и чем занимался, когда его царь Ивашка на службу к себе переманил, и даже догадываюсь, за каким делом он его на сей раз посылал. Не знаю только за каким бесом, ты напал на него со своими холопами. Что молчишь-то?

— Не хотел я того.

— Так ясное дело, что не хотел. Ты там со своими татями грибы собирал, а Мелентий, ни с того ни с сего, семь раз на нож упал.

— Не куражься, боярин, невесело совсем.

— А с чего ты взял, что я веселюсь? Только ты ведь не рассказываешь ничего, вот мне и приходиться скоморошить на старости лет.

— Да что тут рассказывать-то. Глупо получилось, на постоялом дворе встретились случайно. Мы уж уезжали, а они только появились. На час бы разминуться, так ничего и не было бы.

— А коли встретились, так непременно убить надо?

— Да вещи мои холопы выносили, а среди них одна приметная была. А это этот черт в рясе, да и заприметил.

— Так, что с того, сказал бы, что купил по случаю или в походе с добычей взял.

— Да

кабы он спросил, я бы так и ответил. Но ведь он, идол глазастый, посмотрел просто, да и рожу отвернул. А я сразу понял — признал собачий сын! И теперь не будет мне покоя, ни днем, ни ночью.

— Что хоть за вещь?

Телятевский насупился, опасливо поглядел на сидевшего с отсутствующим видом Щербатова, но поняв, что делать нечего подвинулся вплотную у Лыкову и прошептал несколько слов на ухо. Боярин от услышанного даже руками развел, дескать, ну и сарынь же ты, любезный. Впрочем, пока им было не до выяснения отношений.

— Вот что мил человек, иди ка покуда в людскую, да глаза не мозоль. Не надо чтобы тебя видели.

Дождавшись когда тот выйдет, Борис Михайлович подошел к замечтавшемуся княжичу. Тот поначалу не обратил на него внимания, но затем понял оплошность и тут же вскочил.

— Чего встрепенулся Митя, — спросил немного насмешливо боярин, — али сон сладкий видел, да пробудился?

— Нет, князь, не сплю я.

— Уж я вижу.

— Правда, не сплю!

— Ладно, дружок, не серчай на старика, если что сказал не так.

— Да что ты, Борис Михайлович, как можно! Я тебя за место родного батюшки почитаю.

— Это правильно, старших почитать надобно. Ты мне вот что скажи, тебе в Кремль скоро ли?

— Да еще сегодня надо было, а я к тебе заехал, да загостился…

— Сегодня не надо, сегодня ничего не готово. Да и на воротах тебя не записали.

— Как так?

— Да так, в чем то царь Ивашка прост до дурости, а в чем-то хитер, аки змей. Это же надо догадаться, на всех воротах подьячих поставить, да всех кто въезжает, да отъезжает записывать. И не только бояр набольших, но и всякого рода людишек. Телятевский вот на этом и погорел, ему бы дураку круг описать, да с другой стороны в Москву въехать. И кто бы тогда знал, что он поблизости от того места был, где на Мелентия напали?

— А кто этот Мелентий?

— Да так, человек божий. До пострига, правда, рати в бой водил, да и иными делами занимался, а потом, когда жарко стало, от мира ушел, да иночестве схоронился. Хитер, нечего сказать.

— А меня, почему не записали? — вспомнил княжич.

— Да потому, что ты со мной был, а за моими холопами тебя и не заприметили. Но то ладно, завтра, свою грамоту в Кремль доставишь.

— Это что, сегодня и погулять можно?

— Я тебе погуляю! Еще чего доброго на Панина набредешь, он как раз рядом рыщет.

— Ищет кого?

— Да вот его и ищет, — хмыкнул боярин, показав глазами на дверь в которую вышел Телятевский.

— Борис Михайлович…

— Что тебе?

— А отчего ты царя — Ивашкой кличешь?

— А кто он, Митя? Какой с него царь? Ни благолепия в нем византийского, ни стати царской. То на коне скачет, то в Кукуй к своей курве немецкой бегает. То школы свои бесовские выдумывает, то из пушек палит. Разве таковые цари бывают? Да и крови в нем Рюриковой нет.

— Как это?