Чтение онлайн

…И-раз!

Леонид понимал, что Блюмочка и сам по волосинке ходит. Все эти годы он прятался между когтями Красного Льва, но времена изменились. Яков сам рассказал: и о письме Политбюро, обвиняющем Троцкого в ликвидации «руководящей роли» РКП(б), и о готовящейся схватке на грядущем XII съезде. Лев не мог больше ждать, и Блюмочка решил подсуетиться, поторопить судьбу. Не выйдет с переговорами – ваше слово, товарищ «браунинг»! С Мирбахом когда-то получилось. Авось, и с Луниным выгорит.

…И-семь! И-восемь!..

Форточка захлопнулась, когда кучи вновь воссоединились, как братские

республики в Союзе. Леонид, однако, работу не бросил, напротив, приналег от души. И даже когда подъездная дверь отворилась, бросил лишь беглый взгляд, кидать продолжая.

…И-двадцать…И-двадцать один…

Двое, как и обещано было, у того, что пониже – небольшая русая бородка. На лица можно не смотреть, все равно народец незнакомый. Лучше спросить для верности. Леонид все рассчитал точно. Дорожка от подъезда вела аккурат мимо угольной кучи. Оставалось подождать самый чуток. Пять шагов, четыре, три…

– Простите, вы товарищ Лунин?

Лопату Пантёлкин не бросил, придержал в левой руке. Пусть на инструмент смотрят, а не правую, что уже в кармане.

– Да, я Лунин Ким Петрович.

– Здравствуйте! – лучезарно улыбнулся Леонид, отпуская лопату.

– А со мной не поздороваешься, Лёнька? – удивился второй, тот, что был повыше.

Деревянная ручка с негромким стуком коснулась земли.

– Ким Петрович! Это же Лёнька, Лёнька Пантёлкин!..

Бывший старший оперуполномоченный ВЧК закрыл глаза и вдруг видел себя самого – мертвую голову в банке со спиртом. Искаженный последней мукой рок, белые губы, бессмысленные остекленевшие глаза. Голова медленно опускалась вниз, в синеватую глубину, где не было ничего, ни дна, ни покрышки, ни воскресения.

Тогу богу…

– Лёнька, очнись! Это же я, Егор, Георгий Лафар! Ким Петрович, мне же сказали, что его убили. Слышишь, Лёнька! Мне сказали, что ты мертвый!

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Белые губы в стеклянной банке шевельнулись.

– Точно. Мертвый я, Жора.

На трамвае Зотова решила не ехать, пешком пошла. Рассудила просто: народу днем на улице полно, всем в лицо не заглянешь, а на трамвайной остановке почти наверняка шпика выставят. Хорошо бы еще шинель сменить на что-нибудь цивильное, но тратить на это время не хотелось. Авось и так обойдется, в военном многие ходят.

Надо было спешить на вокзал, однако замкомэск все еще не могла определиться. Вокзалов много, во все стороны «железка» раскинулась. А куда податься? Не на польский же кордон, как поручик советовал! Вспомнят ей поляки прошедшую войну, да и швали эмигрантской там полно.

Решила не торопиться, по городу побродить. Была мыслишка заглянуть в Дхарский культурный центр, повидать Родиона Геннадьевича, но, подумав, Ольга идею не одобрила. Чумная она сейчас, незачем хорошим людям лишние неприятности. Соломатину она позже напишет, а вместо подписи что-нибудь понятное изобразит, чтобы

наверняка догадался. Нарисует, допустим, Шушмор – и всех их разом возле розовых камней.

С тем Ольга и пошла гулять. Час был еще не поздний, солнце обещало теплую весну, ноги сами несли вперед, и девушка даже не заметила, как начала напевать что-то знакомое, фронтовое. Хорошо еще, не в полный голос, мурлыкала больше. Опомнилась, язык прикусила, и только тогда поняла, где оказалась. До подъезда, где ее квартира, метров двести всего. Что значит привычка!

Замкомэск перешла на другую сторону улицы и хотела уже повернуть назад, но передумала. Захотелось на подъезд взглянуть. Вдруг охрану сняли? В квартире ее два входа, парадный и черный, можно рискнуть, зайти напоследок через лестницу, которой прежде прислуга пользовалась, из вещей самое нужное взять. Подумав, эту идею она отвергла, но поглядеть все же решила, из принципа. А чтобы не рисковать, свернула направо, в небольшой переулок. Если до перекрестка дойти, до следующего переулка добраться, то можно попасть дворами к подворотне, что почти напротив ее подъезда. Выглянуть, обстановку оценить – и назад. Разведка по всем правилам!

В переулках было тихо, редкие прохожие спешили по своим делам, и Ольга решила, что все идет правильно. Сейчас поглядит на знакомые окна, рукой помашет, а потом об отъезде подумает. Только не на поезде, уж больно на вокзалах чужих глаз много. Безопаснее добраться до одного из пригородных рынков, куда крестьяне на подводах из окрестных уездов съезжаются. Договориться за червонец да и отправиться малой скоростью в Богородицк или Клин. А там видно будет.

В подворотне пахло кошками. Девушка оглянулась, ничего опасного не заметила и неспешно прошла вдоль стены. Выглянула, вздохнула.

…Подъезд, возле него – двое в штатском, братья-близнецы тех, что в прошлый раз были. Ждут, подметки стаптывают, всех, кто мимо проходит, внимательными взглядами провожают.

Ольга отступила назад, в кошачий сумрак подворотни, прикинула, что надо бы все же на окна взглянуть.

– Привет, Зотова!

Знакомая лапища на плече. И голос тоже памятный.

– А я за тобой уже минут двадцать иду. Хоть бы назад поглядывала, дуреха!

Крепкие ладони охлопали карманы, коснулись кобуры на поясе.

– Никак папиросы себе не купишь? Что за цимес [24] горло всякой дрянью портить?

Развернули.

Яков Блюмкин, агент «Не-Мервый», довольно кривил толстые губы. В полутьме подворотни странным огнем горели черные глаза.

– Что ж ты, Зотова, смерть ищешь? Я так и знал, что к дому своему пойдешь, ровно кошка какая.

Хмыкнул, дернул длинным носом, принюхался.

– Точно, кошка. По кошачьей тропе. Ну что, Зотова, продолжим? Я уже тебе говорил, две возможности есть, вот и выбирай. Без толку помрешь – или исповедуешься мне, как отцу, сыну и духу святому в одном моем еврейском обличии.