Чтение онлайн

В маленьком городе, даже городишке, который стоит далеко от пыльной трассы, есть школа. Наверное, около нее есть треугольная железобетонная стена, на которой раньше висели пионеры-герои. И все вокруг пахнет деревом и старой библиотекой, в которую последний раз завозили книги про тех самых пионеров. А пол в коридорах скрипит. Так вот вокруг этой школы есть заросший стадион, где асфальтированные дорожки давно проели растения. На стадионе тоже наверняка есть какой-нибудь щит про лучших пионеров-физкультурников. А по дорожкам бегает женщина. Каждое утро. Мы просыпаемся, премся на работу на общественном транспорте, вокруг рекламы и иностранные машины, а где-то далеко-далеко под стрекотания

кузнечиков и запах полыни бегает женщина, чтобы не свихнуться.

Помимо рассказа о том, кто такой Женька и как сочиняет, я тогда написала, что писатель живет в антисанитарных условиях. Это действительно так — дома у них воняло жутко. Я написала, что мама его очень громко разговаривает — она действительно орет. Я фактически написала, что она шибанутая и содержит детей в сраче. Только очень художественно и литературно, умело вплетая все это в повествование.

Когда публикация вышла, мама и Женька принесли в редакцию письмо. Женька написал, что его мама не громкоговорящая, что у них все хорошо. Меня не было на месте, я уехала в другую командировку.

Какое я имела право? Просто хотелось бойко написать не про то, как мальчик сочиняет рассказы и он молодец, но и произвести впечатление на редактора. И вообще мне эта мама была противна. Фу. Она неряха. Даже хуже, чем неряха. Я ею брезговала.

Какое я имела право.

Второй раз я тоже была виновата. Ее звали Мария Исааковна Жданова. Учитель хорового пения в музыкальной школе.

Музыкальная школа в провинции. Локальные звезды, локальные достижения. Единственное событие за весь тот год — у Марии Исааковны был юбилей. Фсе. А написать хотелось так, чтобы все порвать. И тогда я подумала, что у Марии Исааковны замечательное отчество. В том смысле, что за него можно зацепиться и внести в материал остроту про евреев. Я тогда мало понимала, кто они такие и почему вокруг этой породы людей столько толков. Я понятия не имела, почему их так не любят, за что им так завидуют и из-за чего на них обижаются. Но из разговоров взрослых слышала все время: «он же еврей», «еврейский мальчик», «ты ведешь себя как еврейка», «настоящий еврей».

Короче, я решила открыть глаза миру, что Мария Исааковна еврейка. То есть посчитала, что если в материале про такую женщину этого не написать, то редактор сочтет, что я свою работу не выполнила. И получится тогда слюнявый материал про женщину, которая пятьдесят лет дирижирует хором мальчиков.

При этом Мария Исааковна мне была абсолютно симпатична. И материал про нее я закончила трогательно: «Я каждый раз смотрю передачу «Жди меня». Я хочу, чтобы меня тоже кто-нибудь нашел».

Она мне рассказывала: «Сколько раз я открывала людям душу, а они в нее плевали. Мне скажут «Машенька», а я думаю, что хороший человек». И я так плавненько, выискивая нужный момент, спросила ее про еврейство. Она и ответила: «Я ненавижу евреев. Мне папа говорил: «Маша, есть евреи, а есть жиды. Никогда не будь жидовкой!».

О! Это было как раз, то что нужно!!! Я принесла ей материал на согласование, она спросила: «А может не надо, про это?» — «Как же не надо? Надо!»

После публикации в редакцию пришел еврей. Он принес письмо от комьюнити евреев нашего города. Там было написано, что я их оскорбила. Он смотрел очень-очень пронзительно. Как-то внимательно. Как-то изнутри смотрел. Взгляд очень ласковый, а внутри он меня ненавидел. Он даже чувствовал свое превосходство надо мной. И я тогда поняла, кто такие евреи.

И еще оказалось, что в музыкальной школе работает очень много евреев. Они вызвали Марию Исааковну на педсовет. Туда же хотели вызвать нашего редактора. Я была той самой, которая сказала «Машенька»

и плюнула ей в душу.

В третий раз я была виновата еще сильнее. Я вообще ничего не написала. Редактор отправил писать про ветеринара, у которого тоже был юбилей. Тетка, которая меня встретила у порога ветклиники, поздоровалась и заплакала. Оказывается, что у них гад-начальник уволил какую-то хорошую девочку и теперь встретившая меня тетка плачет от каждого слова.

Я не помню как звали того ветеринара. Я только помню, что он не хотел давать интервью, искренне считая, что ничего интересного мне рассказать не сможет. Знаете, такой скромный и честный дед. Помню, что у него было два сына. И все. Еще помню, что обещала придти к нему на повторное интервью. Я тогда ходила к каждому человеку по два-три раза и еще задавала дополнительные вопросы по телефону — хотелось раскрыть человека. После третьего интервью и пятого звонка человек совершенно определенно раскрывался. Он, наверное, так привыкал, что уже чувствовал за собой право хамить и деликатно посылать.

Я пообещала тому деду, что приду еще раз, что напишу.

И ничего не сделала. Я тогда выходила замуж и уезжала в другой город.

Мне рассказывали, что он долго не соглашался на интервью. Это его сотрудники уговорили. В честь юбилея.

Я до сих пор боюсь, что он мог подумать: «Пришла журналистка, поговорила со мной и поняла, что писать в сущности нечего. Такой уж я человек».

Стыдобища. Если бы у меня были большие уши, я бы сгребла их в кулак и закрыла ими лицо.

Так я была виновата три раза.

Действительно, стыдно.

Ненавижу журналистов.

А ветерок такой теплый, ласковый, а рассвет такой сказочный, розовый, и лежишь ты, пряник недоеденный, посреди пустого стола мироздания и думаешь тихо про себя: Родина моя ненаглядная, как же прекрасна ты у меня! Как же счастлива я, будучи у тебя!

Родители моего папы жили в райцентре Шипуново. Он часто к ним наведывался, и как у каждого шофера у него тоже были свои традиции. Где-то посредине трассы между Барнаулом и Шипуново стоит береза. Вокруг поля, поля. И летом и зимой поля. А она стоит одна — важная, но ровно настолько, насколько вообще может себе позволить береза. Это ж не дуб и не ель какая-нибудь. Веточками дрожит, листиками переговаривается. А где-то далеко в лесополосе другие березы кучкуются — шепчутся, завидуют. В общем стоит она такая — коммунистка. И отец каждый раз, когда мимо проезжал, делал два гудка. Привет, мол, тебе, красавица. А она кивает, качается. И так всегда — проедет мимо, поприветствует. Говорил, что есть у него к этой березе какой-то особый разговор и не может он понять почему.

И вот как-то вез он деда моего из Барнаула в Шипуново, тот на обследование в город приезжал. В дороге заговорился, редко все ж таки с отцом-то виделся, и вдруг понял, что проезжает мимо той березы, а побибикать-то и не успел! Аж сердце замерло! Десять лет ездил и чтобы хоть раз здравствуй не сказал — да никогда! А тут такое. Сидит и молча расстраивается, аж разговор прекратил. А дед вдруг говорит: «Слыш, сынок, там березу мимо проезжали. Помню, что когда мы эту трассу строили, асфальт клали, то все начисто рубили, а я ее как-то сразу приметил. Она и статью-то всегда была другая. Ну и упросил мужиков, чтобы оставили. Береза-то и не сильно мешала, но от бригадира влетело. Ишь как… До сих пор стоит. Давай вернемся, я посмотрю».