Чтение онлайн

Когда Игоря Ивановича уводили, она, осмелев в присутствии полиции (хотя куда уж смелее), крикнула ему вслед, взмолилась:

— Кто? Ну ответьте же — кто?

И он уже у полицейской машины обернулся:

— Ну зачем тебе? Хороший мужик, я ему квартиру в свое время подарил, а он мне картину за это.

— Кто? — заорала Валентина.

— Олимпиец, — с заднего сиденья выплюнул Игорь Иванович, — пловец. Знаешь его, я думаю.

Знает, ох как знает — и не понимает, как этот человек мог так поступить с ней и с Гавриловым, и главное — что она теперь должна делать? План прежний — приехать, начать разговор, а дальше уж как пойдет. Но одно дело лепешечник

на рынке или олигарх в неприветливой к нему Англии, а другое — самый главный человек в государстве, который в принципе может сделать так, что она исчезнет, и никто ее больше не найдет.

Думала, думала.

Давилась фиш-энд-чипсом на берегу, дремала в поездах, вечерами выпивала по пинте в пабе. Образцовый отпуск в интересной стране, и вот бы Игорь, вот бы Игорь, — когда закончился адреналиновый выплеск в доме у олигарха, она заплакала первый раз и с тех пор ни одного вечера без слез, вот и сейчас. Допила пиво, пошла к своему отелю. Наутро позвонили из суда. Судья принял решение. Приходите, забирайте картину.

Машину на длительной стоянке аэропорта кто-то помял — плевать. Картина в багажнике, села за руль, врубила:

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

Да, мы аутсайдеры,

А вы короли.

Выехала на шоссе. Сразу к «Зеленым кирпичикам»? Очень хочется, но так можно наделать глупостей — ночь не спала, неудобная пересадка на этот раз в Баку, и главное — нужно прежде всего сделать кое-что самое важное. Сделала музыку погромче — в музей!

Припарковалась прямо у входа — сегодня на все плевать. Вытащила из багажника кофр, и мимо посетителей, на бегу здороваясь со смотрительницами в залах — на второй этаж, к «Быку». «Быку» — фальшивому, и она, не обращая внимания на людей, набрала код, выключила сигнализацию на пульте, сняла со стены фальшивку в раме и, не заботясь о маникюре, ногтями стала выдирать металлические скобки, скрепляющие раму.

— Валентина Ярославовна, вы что делаете? — подошла, наконец заинтересовавшись, музейная бабушка. Валентина кивнула на кофр — помогите, подлинник с реставрации привезла. Бабушка послушно полезла, развернула картину — ничего себе, не отличишь. Укрепляли подлинник в раме вместе, копия валялась на полу.

— А ее куда отнести? — бабушке нравилось быть полезной начальству. Валентина задумалась — а действительно, куда? И это был уже не план Б, это был план Ы — сам возник, соткался из воздуха, и Валентина почувствовала себя почти счастливой.

Уже поворачивая шпингалеты, сообразила — местная-то сигнализация отключается в зале, а внешняя, оконная, на центральном пульте, ну и, — третий раз за день, — плевать. Вместе с ветром в зал ворвался рев музейной сирены, Валентина впервые его слышала и удивилась, насколько он громкий, а через минуту, не позже, к нему присоединилась и сирена полицейской машины — ну конечно, сигнал автоматически уходит в дежурную часть, и работает система, заодно и проверила. Надо спешить. Подняла с пола фальшивого «Быка», взглянула на него, и, подхваченная ветром, узбекская копия покинула музей. Чуть покружила над площадью, спланировала на тротуар, и хмурый прохожий, задрав на секунду голову, — что это, мол,

там у вас творится, смело шагнул по красочному холсту и пошел дальше. Встречный тоже обходить не стал. Если бы Валентина снимала кино, это была бы отличная сцена — музейные холсты под ногами прохожих. Она высунулась в окно, по щекам текли слезы.

У ее машины у входа припарковалась полицейская патрульная и почти сразу вслед за ней зачем-то «скорая». Полицейский в штатском и врач, может быть, фельдшер, появились в зале одновременно. Валентина шагнула им навстречу — добрый день, простите, случайно протестировали сигнализацию.

Вокруг уже толпились — музейные бабушки, посетители, все. Полицейский и врач, слева и справа от нее, повели Валентину прочь из зала, она узнала полицейского — Капуста, вел дело об исчезновении Гаврилова, не преуспел. Провела их в свой кабинет.

— С вами действительно все в порядке? — Капуста выглядел обеспокоенным.

— Я не сошла с ума, правда.

— Но укольчик успокоительный я бы сделал, — вклинился медик. — Посмотрите на себя — вся в слезах, дрожите.

— Колите, пожалуйста, — Валентина улыбнулась. — Или меня уже в дурку надо?

— Вот вы шутите, а никто не застрахован, — Капуста поднялся. Стоит и смотрит на нее, как будто сомневается в чем-то. Махнул рукой, вышел.

Подхваченная ветром, узбекская копия покинула музей.

Светлый ковер в маминой гостиной забрызган сомнительного цвета субстанцией, и мама извиняющимся тоном пояснила:

— Брокколи.

Ложка валялась неподалеку, а еще некоторое количество пюре было размазано по Петечкиным щекам и суперменскому костюмчику из «эйчендема». Из планшета орало — «По полям, по полям, синий трактор едет к нам». Валентина выключила музыку, взяла сына на руки, прижала к себе, не обращая внимания на пюре, испачкавшее теперь и ее оксфордское худи.

— Ты мой хороший, — она целовала его в макушку. — Скучал, и я скучала, очень.

— Не так он и скучал, — по привычке поспорила мама, но, конечно, поговорить хотела о другом, но как спросить?

— Живая, — наконец сформулировала она.

— Живая, — подтвердила Валентина. — И на две трети счастливая. Прости, что не звонила, не до того было.

— Поймала кого-то? — ахнула мать.

— Поймала, — Валентина кивнула. Еще сильнее прижала ребенка.

— Ну?

— Киллера к Игорю подослал один узбекский старикан. Жуткая на самом деле история. Оказалось, с тем художником, который нашего «Быка» нарисовал, в лагере при Сталине сидел, художник ему вроде как жизнь спас, а может, и вранье, только старикан Игорю, говорит, так и не простил, что он отсудил картину.

— И что с ним, посадили? — женщина понимала рассказ дочери с трудом.

— Кто ж его посадит, — вздохнула Валентина. — Просто помер, прямо у меня на глазах. От страха.

— Ничего себе.

— И не говори. Ну а потом в Англию пришлось, там еще один жучок, который Игоря подставил.

— А с ним как разобралась?

— Полиция помогла. Все с ним выяснили, он и долги вернул, я простила. Но Игоря-то не вернешь.

— Пролетарку его именем назвали, президент табличку открывал, — вспомнила мама.