Чтение онлайн

— Уехал в седьмой квартал. Да вы заезжайте. Я сейчас открою вам ворота. — Глаша вышла из огорода и быстро зашагала к дому лесника.

— Хороша канашка, — прищелкнул пальцами приезжий и погладил жидкие усы.

— Тетя, какой-то человек приехал на двуколке в форме, в очках со шнурком.

— А-а, — протянула Феоктиса, — это таксатор [4] Олимпий Евсеевич Веньчиков. Поставь ему маленький графин, нарежь огурцов, вскипяти самовар, ну там хлеба дай. Пускай ест.

Глаша вышла на кухню и стала наливать воду в самовар.

— Вы не беспокойтесь. Чай пить я не буду, сыт, — сказал гость. — Вот если найдется у вас что-нибудь посущественнее, прошу. — Повесив фуражку, он погладил жиденький хохолок и уселся за стол.

— Я вижу одну рюмку, а где же вторая? — Олимпий Евсеевич ласково посмотрел на Глашу.

— Я не пью.

— Гм, что же вы пьете?

— Квас, воду. Пить водку — не женское дело. — Подперев щеку рукой, Глаша прислонилась к печке, наблюдая за таксатором.

Веньчиков налил рюмку, поднялся из-за стола и направился к Глаше.

— Одну. Ради знакомства, — протягивая ей рюмку, наклонив голову, произнес он галантно. Глаша замахала рукой:

— Нет-нет, мне надо картошку копать. Угощайтесь. — Она исчезла за дверью.

Опорожнив графинчик, Олимпий Евсеевич осоловело посмотрел на потолок и, вспомнив что-то, вышел из-за стола. Накинул на плечи китель, надел фуражку, повернулся раза два перед зеркалом и, довольный собой, вышел на дорогу. Повертел головой по сторонам. Заметив Глашу в огороде, выпятив грудь, зашагал к ней. Подошел к изгороди, оперся на жердь и, козырнув по-военному, спросил:

— Я вам не помешал?

— Нет, — отряхивая ботву, ответила Глаша.

— Позвольте вас спросить, — заговорил учтиво Веньчиков, — вы девица или замужняя?

— Вдова.

— О, — только и мог вымолвить приезжий. В голове Олимпия Евсеевича заколобродило. — Может, вам помочь? — Таксатор уже занес ногу на изгородь.

— Нет, управлюсь сама.

— Вы такая стеснительная. Да мы вдвоем живо картошку выкопаем. — Веньчиков лег грудью на верхнюю жердь. Не выдержав тяжести, та переломилась, и таксатор упал в крапиву, обильно росшую возле изгороди. Глаша закрыла смеющееся лицо концом платка.

— Кажется, я совершил не совсем удачное сальто-мортале, — пробормотал Веньчиков, разыскивая слетевшую с головы фуражку. «Однако здорово жжет проклятая», — подумал он и начал усиленно тереть руку об руку. Закончив с этим занятием, галантно раскланялся с Глашей и поспешно зашагал к дому. Через час, когда Глаша стала носить картошку в подполье, Веньчиков мирно похрапывал на лавке.

То ли стук ведра, то ли крышки погреба, куда Глаша ссыпала картошку, разбудил таксатора. И он, зевая, сел вновь за стол. Приподнял графинчик и посмотрел его на свет. Там было пусто. Перевел глаза на Глашу.

— Надеюсь, не оставите без внимания. — Олимпий Евсеевич слегка постучал вилкой по графину.

— Сейчас. — Глаша вышла к Феоктисе. — Тот исшо просит водки, — кивнула она на горницу.

— Налей. Вино в буфете. Пускай лакает, — недовольно произнесла Феоктиса.

Глаша наполнила графин и поставила на стол сковородку жареных грибов в сметане.

— Угощайтесь.

Веньчиков с аппетитом принялся за еду. Глаша продолжала ссыпать картошку в подполье, не забывая закрывать его крышкой. «Свалится еще с пьяных глаз», — подумала она про Веньчикова,

который, пошатываясь, поднялся из-за стола, вышел на середину горницы и запел фальшиво:

Очи черные, очи жгучие, знать, увидел вас я в недобрый час...

Он шагнул к Глаше и, когда женщина нагнулась над подпольем, неожиданно обхватил ее за талию.

— Не лапайся! Стукну ведерком по башке, — будешь знать, как приставать. — Она не боялась тщедушного Веньчикова. Крепкая, привыкшая к тяжелому физическому труду, Глаша в любую минуту могла дать отпор этому поганцу, как она мысленно называла Веньчикова.

Таксатор глупо ухмыльнулся и отошел к столу. Глаша подмела пол в горнице, сенках и принялась за крыльцо. Показался Веньчиков. Спустился по ступенькам мимо Глаши, воровато оглянулся и оплел длинными руками упругие бедра женщины. Потянул к себе. Гадливое чувство заставило круто повернуться к таксатору и сильным толчком отбросить его от себя. Веньчиков запнулся о стоявшую сзади лохань и шлепнулся в грязную воду. Полетели брызги. Проходивший мимо петух подпрыгнул от испуга на месте и, выкрикнув сердито что-то на своем языке, взлетел на предамбарье.

Веньчиков очумело посмотрел в спину удалявшейся Глаши и, выбравшись из лохани, влез на сеновал. Через некоторое время у входа на шесте печально повисли мокрые брюки таксатора с зеленой каемкой по шву, из кармана которых торчал белый платочек — знак полной капитуляции. Сам хозяин спокойно похрапывал на сене.

На следующий день, избегая встречаться глазами с Глашей, он отправился на работу вместе с лесником.

А наутро сухо простившись с хозяевами и слегка кивнув Глаше, он уехал в город.

Отречение царя от престола косотурцы встретили по-разному. Беднота искренне радовалась, надеясь на передел пахотной земли, о которой хлопотали несколько лет. Мирские сходки проходили часто, на них коноводили фронтовики.

— Граждане, — взмахивая шапкой, говорил Автоном Сметанин, недавно вернувшийся после ранения с фронта. Жил он до войны на окраине Чистого, имел небольшой надел земли, прирабатывал извозом, мужик был тихий, про которых обычно говорят: «воды не замутит». А как вернулся с фронта, будто кто его подменил — ни одна сходка не проходила без него. «Похоже, хватил на фронте фунт лиха и ополчился на богатеев», — думали про него сельчане. — Граждане! — повторил он, когда стих шум сходки. — Хотя царя и нет, но порядки остались прежние. Нарезку земли наши новые управители делать не будут. Не в их, значит, интересах. Посудите сами. Кто в управе? Опять Лукьян Сычев — первый богатей Косотурья, да бывший писарь Крысантий Каретин заделался секретарем. Можно от таких людей ждать добра?

— Те же штаны, только назад пуговицей, — раздалось из толпы.

— Значит, так, — продолжал Автоном. — Общество свободной земли не имеет, а бабы рожают каждый год. Где взять земли для надела?

— Отрезать у Сычева, отобрать у церковного прихода! — послышалось среди собравшихся.

— В Камагане у Бессонихи надо землю отнять.

— Правильно! Ей земли для наживы, а нам быть бы живу.

— Гонит нужда и волка из колка. Сколько земли пропадает в степи, не сочтешь. А кто был хозяин? Царь да богатые люди. А мы бьемся на старых наделах.