Бумеранг
Шрифт:
За калиткой послышался лай чёрного пса.
– Эй, дружок, это ты там околачиваешься? – крикнула ему Тамара Геннадьевна.
– Вот тебя мне здесь только не хватало.
Щенок побежал к калитке. Принюхиваясь и царапая дверь, он заскулил, виляя хвостом.
– Что, поиграть захотелось? – Томочка, не долго раздумывая, шагнула к калитке и отворила дверь.
Приблудный пёс только и ждал этого момента. Распахнув пасть в счастливой «улыбке», он вихрем влетел во двор своей благодетельницы. Он был сыт и ему не терпелось порезвиться.
Собаки,
Калитку со скрипом захлопнуло ветром. Тамара поёжилась и подняла воротник пальто. Она наблюдала за игрой собак и невольно улыбалась.
В этот момент с улицы кто-то постучал.
– Том, ты дома? – послышался голос из-за калитки.
Чёрный пёс в ту же секунду бросился к двери и отчаянно залаял. Щенок, подражая взрослому псу, побежал за ним, потявкивая.
Это и определило судьбу чёрного пса.
– Молодец! Хороший охранник! – на ходу похвалила его Тамара.
– Будешь – Дружком. А пока учи «малую».
Дружок быстро прижился в доме Тамары, а щенок сенбернара превратился в большую рыжую красавицу, Геру! Помимо них у Томы была ещё трёхцветная кошка и глуховатый от старости пекинес. Жили её питомцы дружно, у каждого была своя миска и отведённое место в доме.
Володя, как человек практичный, конечно, из всей этой живности признавал только Герку, а в остальных видел прихлебателей и дармоедов. Зато его Томочка любила и жаловала всех. А в те дни, когда у неё было приподнятое настроение, то она громко отдавала им команды и дурачилась со своими питомцами.
Спрячется, бывало, за дверью и кричит своим псам:
– И-искать!
Собаки, заслышав знакомый призыв, со всех ног неслись на голос хозяйки и рыскали повсюду, пока не находили её. Тамара смеялась от души, теребя собак по загривкам. Дружок обычно в такие минуты вставал на задние лапы и, сощурив свои хитрющие глаза, клал свою морду Томе на грудь.
Она гладила его покорную голову и частенько при этом приговаривала:
– Хороший ты мой, ласковый, но трусливый… Дворняжка, она и есть дворняжка.
Бывали дни, когда у Тамары Геннадьевны, «без особых причин», портилось настроение. Чаще всего – это происходило, когда она мыла полы в доме. И на половой тряпке обычно всегда собиралось много кошачьих и собачьих волос, что сильно раздражало Томочку.
Так же у неё сильно портилось настроение, когда у Володи не было времени, чтобы принести пищу для собак. И тогда, его изнеженной Мусе, приходилось самой ходить на рынок. В те редкие дни она тащила тяжёлые сумки с обрезками и костями, понося в сердцах всю свою живность на чём свет стоит.
А когда она помогала мужу во дворе собирать собачьи экскременты и выносить их вёдрами, то Томочка вообще становилась мрачнее тучи.
Ещё Тома бурно возмущалась, когда в слякоть её любимые псины радостно кидались к ней навстречу, пачкая лапами её дорогое пальто.
Она так же
Но самым сложным испытанием для Томы наступали тогда, когда её любимая кошка приносила потомство. В те дни она обычно сильно нервничала, срываясь на всех и на каждом, и всё от того, что топила в ведре новорождённых котят.
Тамара Геннадьевна оправдывала свои действия тем, что бездомных животных в их городе стало уже непомерно много. Их, беззащитных и голодных, таскали соседские детишки, обращаясь с ними, как с тряпочными игрушками. А зимой они погибали от сильных морозов и голода.
Тогда в России ещё было не принято масштабно стерилизовать домашних животных и число брошенных кошек и собак контролировалось путём отлавливания их на опыты специальными службами. Сам факт подобного акта насилия ужасал Томочку. И поэтому для неё было единственным разумным выходом в сложившейся ситуации - это избавляться от новорождённых котят и щенят её способом.
Так, однажды, когда Олежка был ещё подростком, Тома уличила его в том, что он вынул из ведра с водой полуживых котят.
Тогда, обуреваемая гневом, она выкрикивала слова, не задумываясь о их силе и значимости:
– Ты что наделал, скотина?! – кричала она сыну, - Ты же им страдания продлеваешь, садист несчастный!
– Мамочка, прошу тебя не надо! Они же ещё живые, зачем же ты их туда опять бросаешь?! – в ужасе умолял маленький Олежка, вцепившись ей в руку.
Тамара быстро опустила последнего котёнка в ведро и резко прикрыла крышку. Сын онемел, наблюдая за ней изумлёнными глазами. Он начал пятиться, пока не упёрся в стену.
– Мама… - только и сумел он выдавить из себя.
– Что мама?! Куда их девать в таком количестве, ты об этом подумал?! Бегают плешивые, голодные! А за зиму, если кто и выживает, так у половины из них уши отмёрзшие! Ты понимаешь, что такое отмороженные уши?! – кричала она не своим голосом.
– Что я могу одна против целой системы?! У нас пенсионеры нищенствуют – жрать им не на что! – гневно кричала она от бессилия.
– Посмотри! Вон баба Фрося у нас по мусоркам лазает.
– Да она же не в себе…
– Станешь тут не в себе от такой жизни! Ты бы мать свою пожалел! Я устала всех этих котят, собачат навязывать людям. Пойми же ты, наконец! Их отлавливают на улицах и сдают на опыты. Они там подолгу томятся в тесных клетках, бьются головой от боли, пока не погибнут в страшных мучениях. А многие из них попадают на живодёрню брюхатые… Вот это - трагедия! Но этим малюткам… - она ткнула пальцем в ведро, - им же даже не страшно…», - а у самой из глаз градом катились слёзы.
У Томочки были свои понятия на этот счёт и спорить с ней было бесполезно, особенно в минуты гнева. Потом она долго не находила себе места от терзаемых раздумий. Её логика была непоколебима, а душа сомневалась и мучилась.