Булавин
Шрифт:
Однако царевич Алексей, который стоял в окружении знатных российских вельмож и западных резидентов, наблюдающих за торжественным прохождением войск, хмурился и был невесел. Он смотрел на трофеи и пленных шведов, и хотел, как все простые люди, радоваться славной победе русского оружия. Но он слышал разговор послов, пристроившихся рядом с ним и переговаривающихся на немецком языке, и от их речей, царевич в бешенстве закусывал свои тонкие бледные губы и сжимал побелевшие кулаки.
— Господин Уитворт, — говорил датский посланник адмирал Юстас Юль, кивая на трехтысячную колонну шведских пленных, — вы считаете, что победа царя дутая?
— Да, — коротко отвечал ему сэр Чарльз Уитворт, полномочный и чрезвычайный представитель Великобритании (с этого года, после подписания унии с Шотландией,
— И почему?
— У меня имеются очень хорошие и достоверные источники информации среди приближенных царя Петра. И я знаю, что пленные взяты не под Рудней, а под Лесной, и мортиры со знаменами, которые показывают народу, это еще Дерптская добыча.
Как раз в этот момент перед сановниками и важными гостями проезжали сваленные на телегу шведские полковые флаги, и датчанин, взглянув на них, согласился с англичанином:
— Вы правы. Я не вижу здесь знамен Вестманландского и Вестерботеннского полков. А в своем послании к русскому народу царь особо указал, что отличившиеся зверствами и жестокостью в сражении под Фруштадом королевские соединения разгромлены, и тем самым, убитые шведами пленные солдаты русского экспедиционного корпуса отомщены. Видимо, нас с вами пытаются ввести в заблуждение, сэр Чарльз.
Не в состоянии больше слушать речи, возомнивших о себе не весть что, заносчивых иностранцев, которые считают его народ дикими варварами, царевич отошел от них в сторону, и вновь посмотрел на русское войско. Выжившие в битве под Рудней, немногочисленные солдаты Рязанского и Псковского полков, гордо вскинув головы, по дарованной царем привилегии, в этот день шли впереди гвардейских полков. Они выжили в хаосе войны и выстояли против всей мощи знаменитой шведской кавалерии, и пушки на городских стенах, выстрелили холостыми зарядами, приветствуя этих сильных и несгибаемых людей, которые стояли по колено в своей и чужой крови, и не отступили. За ними настал черед семеновцев и преображенцев, среди которых, не смотря на осеннюю сырость, в открытой коляске, ехал царь Петр. Отборные воины гвардейских полков, высокие и широкоплечие русские мужики, самые лучшие представители своего народа, его элита, проходили торжественно и величаво. Но царевич смотрел не на них и не на шведских полковников и генералов, плетущихся следом, а на своего отца.
Петр Алексеевич Романов был худ и бледен, глаза навыкате, на голове треуголка с несколькими дырками от пуль, а пустой левый рукав простого мундира заткнут за армейский ремень. В этот момент, царевичу хотелось кинуться к отцу и как-то его поддержать, но он понимал, что никогда этого не сделает, духу не хватит, а тут начали выкрикивать славу царю и, подхваченный всеобщим ликованием, Алексей тоже кричал от радости и из его глаз лились слезы умиления. Снова палили городские пушки, приветствуя своего монарха и его гвардию, которые вернулись домой. Вверх летели сотни шляп и народ, на время, позабыв все претензии к царю, был рад ему так, как никогда до этого момента.
— Слава царю Петру Алексеевичу!
— Ура-а-а!
— Победа!!!
— Виктория!
— Виват Петр!
Полки прошли и народ расходился праздновать триумф царя. На какой-то срок все плохое было забыто и похоронено под радостью победы, и Алексей был счастлив. Однако трехдневные праздники с салютами, фейерверками и балами прошли. Жизнь покатилась по своей колее, и настал момент царевичу отчитываться перед отцом за все свои дела.
Государь, даже будучи лишен одной руки, не потерял своей энергичности и знал обо всем, что происходило в Москве за время его отсутствия, и с сына требовал отчета за каждую мелочь. И пришлось бы царевичу туго, как выяснилось, на него поступило около полусотни доносов от самых разных людей, навещавших его в Коломенском дворце во время болезни Петра. Но за него заступился Федор Юрьевич Ромодановский, и царь не был к нему слишком строг. Наследник престола отделался только выволочкой за негодное управление городом, и после этого был отстранен от всех своих дел, но в опалу не попал, остался при дворе и был вынужден исполнять новые поручения царя.
После ранения Петр Алексеевич торопился жить и хотел переделать все самые важные дела за один раз.
Одновременно с этим, в ноябре месяце был подписан мирный договор со шведами, и снова в столице гуляли, и пока происходили празднования, обходя Москву, один за другим, на юг уходили боевые полки, артиллерия и обозы. Император должен был жестоко и безжалостно задавить мятеж проклятого бунтаря Кондрашки Булавина, и собирался это сделать так, чтобы память о его карательном походе, сохранилась в веках. Но при этом, донской атаман не был предан анафеме, хотя церковь предлагала это сделать, а перемещение войск старались сохранять в тайне. В большинстве своем, москвичи верили в победу восставших и надеялись на освобождение от власти Петра и ненавистных бояр с иноземцами. Победы и праздники, все это конечно хорошо и на время отвлекает пьяного мужика от своих бед, да только проблемы русского народа оставались неизменны. Простые люди не желали быть бессловесным скотом, а царь и его приближенные не хотели понимать их чаяний. Из-за этого, Преображенским приказом и иными карательными службами государственного аппарата делалось все, чтобы даже слухов о донской воле в столицу не проникало, а особо разговорчивых москвичей хватали под руки и тащили на дыбу.
В общем, все было как всегда. Государство Российское жило по своим законам, дворянство кутило и продолжало отмечать победу над шведами, крестьяне и рабочие трудились, а Алексей находился в Коломенском дворце, много размышлял о своем будущем, и только по вызову царя покидал свое прибежище. Так продолжалось до сегодняшнего дня.
Царевича вызвали на очередной праздник в Преображенский дворец, где проживал Петр со своей императрицей. По какому поводу празднование, Алексей не знал, его об этом не известили, но он привычно оделся, и в закрытой карете отправился к батюшке. Путь был не долог, и ближе к вечеру он оказался на месте. Подъезды были ярко освещены, кругом стояли караулы солдат в парадной униформе и сновали слуги, которые провожали подъезжающих гостей внутрь. Царевич вышел на морозный воздух, вдохнул его полной грудью, закашлялся и подумал о том, что хватит в Москве сидеть, необходимо попросить у батюшки серьезное дело и доказать свою полезность государству. Приняв такое решение, он улыбнулся наивной детской улыбкой, лицо его на мгновение разгладилось, и уверенным шагом он направился в основное здание.
В большом зале Преображенского дворца играла музыка, в центре танцевало около двух десятков молодых пар и, раскланиваясь с вельможами и генералами, царевич подошел к отцу и его жене, которые сидели на широкой кушетке. Император был бодр и весел, слушал очередную сплетню от князя Меншикова и улыбался, а императрица, полноватая женщина в роскошном парчовом платье, с миловидным и простым лицом, держала на руках одетую ангелочком годовалую девочку, сводную сестру царевича, княжну Анну Петровну. Настоящая семейная идиллия, которой можно и нужно было порадоваться. Вот только в душе Алексей все же был против того, что эта женщина, родившая его отцу трех детей (двое, Петр и Павел, 1705-го и 1706-го года рождения, скончались во младенчестве), занимает место его матери.
Наследник престола остановился перед императором, и тот, заметив его, воскликнул:
— Алешка, у нас сегодня две радости. Гуляем!
— И что за радости, батюшка?
Алексей учтиво поклонился Екатерине Алексеевне и отцу, и тот ответил:
— Во-первых, поганый пес Мазепа помер. Ехал на коне, а тот его понес и он разбился. Не иначе, как это ему божья кара за измену. Виват!
— Виват!
Боевые генералы и вельможи, верные соратники царя, а так же придворные холуи и подхалимы поддержали императора, и царевич спросил: