Чтение онлайн

Что еще было необычного, и чем я опасался выделиться из окружающей меня среды, это язык. Говор донских казаков сильно отличался от того, к чему привык Иван Михайлович, опять же многие термины и старые слова, которые в его время давным-давно вышли из употребления, здесь использовались во всю. Но ничего, проблема решилась сама собой, и все сгладилось достаточно быстро. Например, я говорил сказочник, а язык произносил бахарь. Пришла Галькина подруга Настена, а я, односумкой ее назвал. И так во всем. Поляк — лях. Бархат — аксамит. Добыча — дуван. Французы — фрязи. Турецкий — турский. Лодка — бабайка. Шалаш — букан.

Кошелек — киса и так далее.

Встал сегодня, как обычно Никифор просыпался, то есть с первыми петухами. Бока вылеживать было некогда, вместе с работниками до самого полудня на сенокосе траву ворошил. Зима придет, спрашивать не станет, чей ты сын и кто ты есть, и у казаков, по крайней мере, у тех, кого я пока видел, закон стародавний — не поработал, не поел.

На обед вернулись в городок, покосы совсем рядом, и здесь я застал следующую картину. На площади около тридцати местных казаков, одеты все как обычно, видимо, тоже только что с полей. Они стоят у приказной избы, невысокого строения, в котором решались все вопросы городской общины. На крыльце стоит батя, одет как всегда хорошо и нарядно, в синей шелковой рубахе, и перетянутых красным кушаком новых шароварах. Перед ним четверо мужиков лет под тридцать, по виду бурлаки с Дона, мощные плечи, до черноты загоревшие лица, выцветшая прохудившаяся одежонка и лапти на ногах.

Так я увидел один из этапов превращения крестьянина в казака. Это только в беллетристике советского периода можно было встретить обычный сюжет, где приходит беглый холоп на Дон, и степная вольница его тут же в свои ряды принимает. Нет уж, в жизни все несколько иначе. Система работала по отработанной схеме, которой было не менее трехсот лет, и сбоев почти не давала.

Первый этап. Беглый крестьянин приходил на землю казаков и его ставили перед выбором, уйти или стать бурлаком на Дону и впадающих в него реках. Как правило, мужик соглашался таскать баржи, лодки и струги, входил в рабочую бригаду, и пару лет трудился изо всех своих сил. За это время он в подробностях узнавал о жизни казаков, перенимал обычаи, речь и проникался вольным духом.

Затем, если он желал продолжить свой подъем вверх, по рекомендации артельного и пары старожил, бурлак направлялся в батраки к одному из зажиточных казаков. Это был второй этап, который опять таки длился не менее пары лет. Человек вливался в общину, мог жениться, получал некоторые средства на житье-бытье, и обзаводился знакомствами.

И вот, проходило время. Бывший крестьянин полностью проникался казачьими традициями, понимал, что обратной дороги нет, и тогда наступал третий этап, последний. Перед принятием в казаки, беглого человека вооружали и направляли в набег или на службу по охране границ. Здесь человек реально рисковал жизнью, но он получал то, о чем мечтал — свободу и равные с остальными казаками права.

Впрочем, исключения были всегда, и не раз бывало такое, что первые два этапа были не в счет, сразу наступал третий, и человек доказывал свое право на принадлежность к степной вольнице саблей и пролитой кровью.

Но то, что я видел сейчас, было вторым этапом. Беглые потрудились в бурлацкой бригаде, не сломались, выдержали тяжкий труд, к ним присмотрелись, и артельный, да пара казаков из станиц поручились за них. И вот они здесь, пришли проситься на работу к Кондратию Булавину,

но не как к зажиточному казаку, а как к атаману. Это разница большая, для тех, кто понимает. У одного человека трудиться, путь долгий, но спокойный, а на общину горбатиться, значит быть у всех на виду, выслушивать подначки, подколки и злые шутки, но при этом и работать вместе со всеми бахмутскими казаками. А совместный труд, как известно, сразу показывает, что за люди рядом с тобой.

Пока я гонял эти мыслишки, к площади стянулось еще человек двадцать пять казаков. Настала пора решать судьбу соискателей на звание казака и, понимая, что меня вот-вот, погонят до хаты, я тихонько отошел в сторону и, не отсвечивая, застыл возле стены приказной избы. Вовремя. Меня не заметили, все внимание на атамана и бурлаков. Батя поднимает вверх раскрытую правую ладонь и громко говорит:

— Открываю круг! Браты-казаки, сегодня пришли к нам бурлаки из артели Кузьмы Самойлова. Желают влиться в нашу общину и потрудиться на ее благо. Все ли видят их?

— Да!

— Видим!

— Справные люди! Сразу видать!

На миг тишина и новый вопрос атамана:

— Будут ли к ним вопросы?

— Будут!

Вперед вышел один из бахмутцев, десятник Корнеев, здоровый кряжистый мужик, с сильным волевым лицом. В прошлом сам беглый. Он посмотрел на бурлаков и спросил:

— Кто окромя Кузьмы Самойлова за вас поручился?

Вопроса такого ждали, он традиционный, а потому с ответом не промедлили:

— Тимофей Чуркин из Черкасска, Самсон Татаринов из Рыковской и Иван Наливайко из Аксайской.

— Кто знает этих казаков? — Корнеев оглянулся на бахмутцев.

— Тимофей мой односум, свой человек, — откликаются из круга.

— С Наливайко на Азов ходили, храбрец.

— Татаринов мне кум.

— Добре, — Корнеев опять смотрит на бурлаков и снова вопрос: — Из каких мест будете и как на Дон пришли?

— С Петровского городка, на стройке работали, да невтерпеж стало, совсем нас замордовали. Ночью холопа царского побили и утекли, а после по Медведице до самого Дона спустились.

— Что умеете делать, кроме как лямку тянуть?

— Мы каменных дел мастера, — отозвались двое.

— Я зодчим был, — высказался третий.

— А я стрелецкий сын, — закончил четвертый.

Корнеев молча кивнул головой, вернулся в круг, и снова слова атамана, который спрашивает бурлаков:

— Почему на понизовье не остались, а к нам пришли?

— С низовыми богатеями беда, совсем зажрались. Батрачь на них как проклятый, а коли в поход пошел, так половину дувана отдай. Помыкались, да и к вам прислониться решили, про вас люди хорошо говорят.

Недолгое молчание Кондрата, и обращение к кругу:

— Что скажете, браты?

— Берем!

— Справные казаки будут!

— Да!

— Согласны!

Рука вверх, выкрики стихают и приговор:

— Вы наши. Община за вас отвечает, но и вы ее не срамите. Дальше, все от вас зависит. Покажете себя, будет вам дело, а нет, так не обессудьте.

— Благодарствуем атаманы-молодцы, — бурлаки кланяются в сторону казаков.

— Круг окончен!

Казаки, подобно воде, отхлынули с площади и разошлись по своим делам, лето зиму кормит. Бурлаков увел Корнеев, а я, было, отправился к дому, но меня остановил отцовский окрик: