Булавин
Шрифт:
Встаю, отряхиваюсь от пыли, и спрашиваю:
— Что, опять меня глаза выдали?
— Они самые, — соглашается Василь. — Ты смотришь туда, куда ударить хочешь, а необходимо мой взгляд держать.
— Понятно.
— Атакуй!
Снова иду на Василя, а он стоит на месте. Левая нога вперед. Смотрю только на «противника». Прыжок. Выпад. Тяжелая палка своим острием должна ударить тренера в голову, но там, куда я целюсь, уже никого и нет. Василь делает половину шага в сторону, и легко ударяет меня палкой в бок. Однако я тоже не лыком шит и не первый день по двору с учебной саблей скачу как антилопа по степи.
— Неплохо. Продолжай!
Длинный шаг вперед. Палка свистит в воздухе. Мне кажется, что теперь-то я достану Василя, и снова у меня ничего не выходит. Учебная сабля сталкивается с оружием тренера и отлетает обратно. Чермный контратакует и ловит меня на новом замахе. Всего полшага навстречу. Он оказывается ко мне вплотную и снова толкает меня в пыль. Обидная ситуация, конечно, но от такого мастера, какой сейчас передо мной, тумак не обида, а наука, за которую надо говорить слова благодарности.
Встаю. Наскок. Падаю. Подъем. Атака. Получаю шлепок плашмя по спине. Раз за разом атака. Затем разъяснение ошибок. Показ приемов. Работа кистью. Финты, атаки, уколы в запястье. Понял? Да. Начали. Все по новой. Атака. Удар по ноге. Прыжок. Пощечина в лицо. И так три часа подряд. До тех пор, пока у меня окончательно не иссякают силы, а Василь, заметив это, разрешает мне немного отдохнуть.
С трудом, преодолевая сопротивление тела и перебарывая себя, я подхожу к дому, и прислоняюсь к нему спиной. Скатываюсь вдоль стены на землю и стараюсь не двигаться. Рядом со мной, присев на корточки, расположился Чермный. Тренер посмотрел в мое лицо. После этого похлопал меня ладонью по щеке и сказал:
— Э-э-э, Никифор, да ты бледный совсем. Переутомился. Отдых тебе нужен. Пока перерыв сделаем.
— Ничего, я еще смогу, — говорю, еле выталкивая из себя слова.
— Нет, отдыхай, а то сердечко может остановиться или в теле что-то надорвется. Все надо делать своевременно, а здоровье беречь смолоду.
— Хорошо, — я делаю паузу и спрашиваю Чермного: — Василь, вопрос можно?
— Давай.
— А вы, кто всегда рядом с Лоскутом, откуда?
— В смысле, откуда? Что тебя интересует?
— Ну, где вы родились? Где жили?
— Вот ты про что…
Я жду ответа, а его нет. Как и его товарищи, Василь мой вопрос просто проигнорировал. Давить на него и повторять свои слова, бесполезно. Наверняка, он только улыбнется и промолчит, а если стану ему докучать, встанет и уйдет. Странная ситуация, и если докапываться до правды, то надо с другой стороны заходить, спрашивать не боевиков, а полковника Лоскута. Впрочем, полковник тринадцатилетнему парню не ответит, величина не та. Он Разинский соратник и, как поговаривают люди, один из тех, кто знает место захоронки великого атамана, где тот большую часть персидской и кавказской добычи спрятал. А я, пока еще только сын бахмутского атамана и сам по себе никто. Ну, ничего, вскарабкаюсь наверх, заработаю уважение и, если не погибну, то о многом Лоскута спрошу. Дайте только срок.
Немного отдышавшись и придя в себя, я повернулся к Василю, и спросил:
— Так чего, может быть, продолжим?
— Погоди, — ответил он и кивнул на площадь. — К вам важная птица приехала, так что не до того. Я пока в сторонку отойду, а ты гостей встречай.
Действительно, на
Ладно, думки потом. Зерщиков, скорее всего и к нам в гости заедет, так что надо встретить его как полагается. Значит, надо встать и переодеться.
— Галина, — обойдя дом и, заглянув на кухню, окликнул я сестру.
— Чего?
Она выглянула из-за двери и встряхнула своими роскошными черными косами.
— Зерщиков в городок приехал. Может и нас навестить. Достань кваса холодного.
— Сейчас.
Через несколько минут, более или менее приведя себя в порядок, в чистой одежде, я стоял у входа в дом. Вышел вовремя, казаки Зерщикова остались на площади, а он сам, направился к нам. Смуглолицый и чернявый бородач с вечно прищуренными хитроватыми глазами, ловко, словно молодой, спрыгнул с седла, накинул повод на плетень и прошел на двор.
— Здравствуй Никифор, — он остановился передо мной.
— И вам здравия, дядя Илья.
— Где батя?
— А Корнеев не сказал?
— Нет, — поморщился бывший войсковой атаман. — Отговорился тем, что Кондрат его в свои планы не посвящает.
— Так отец вроде в Белгород уехал, Ульяну навестить. Знаете ведь, что она беременна.
— Говорили мне об этом, все же родня.
— Вот и я про то же самое.
— А когда Кондрат вернется?
— Не знаю.
Зерщиков что-то пробурчал, и было, повернулся к своему коню, но я его окликнул:
— Дядь Илья, зайди в дом. Квасу с дороги выпей.
— Холодный?
— Конечно.
— Ну, веди.
Мы с отцовым товарищем, который был готов его в любой момент продать за деньги и привилегии, прошли в дом. Вместе, из больших запотевших глиняных кружек напились кваса и, как бы, между прочим, Зерщиков спросил:
— Что у вас в Бахмуте происходит, Никиша?
— Вы о чем, дядя Илья?
— Люди в городке посторонние, а недавно разговор был, что самозванного полковника Лоскута в ваших краях видели.
— Кто же мне скажет, что происходит, — пожал я плечами. — Лоскут, если бы объявился, то непременно нас навестил, а я его не видел. Ну, а люди посторонние, так это бурлаки из беглых, которые недавно с Дона из артели Кузьмы Самойлова пришли.
— Может быть, так оно и есть, — протянул Зерщиков, а затем встал из-за стола и направился на выход.
— Дядя Илья, отцу чего передать?
— Не надо, я ему в приказной избе записку оставил.
Проводив дорогого гостя и посмотрев, как лошади умчали всадников с площади, я снова напялил на себя пропотевший и пыльный тулуп, взял в руки тяжелую палку, и направился в середину двора. Василь Чермный уже был здесь.