Чтение онлайн

— Это намек? — спросила вошедшая Анжелика.

— О нет, сударыня! Во-первых, мои намеки никогда не бывают столь прозрачны…

— А во-вторых?

— Я отнюдь не считаю себя умным.

— Самоуничижение — то же лицемерие, — заметила Ортанс.

— Лицемерие, сударыня, это не более чем дань уважения, которую порок платит добродетели.

— Вы действительно верите в добродетель? — спросила Катрин.

— Почему бы и нет? Ведь наши добродетели — не более чем переодетые пороки.

— Неужели все? — недоверчиво спросила

Мадлен. — Даже такая бесспорная добродетель, как верность своему долгу?

— Мы храним верность долгу нередко из лени и трусости, а все лавры за это достаются нашим добродетелям.

— Выходит, человека вообще не стоит уважать за что бы то ни было? — спросила Анжелика.

— Смотря чьего именно уважения мы добиваемся. Например, порядочные люди могут уважать нас за наши достоинства, а вот толпа — только за благосклонность судьбы, за что-либо явно незаслуженное, потому что уважать можно только за то, чем обладаешь сам.

— В таком случае вам, ваша светлость, едва ли стоит рассчитывать на уважение короля, — не без ехидства констатировала Луиза.

— Как я могу сожалеть о том, в чем не испытываю нужды? Кроме того, если великие мира сего не в состоянии дать человеку ни телесного здоровья, ни душевного покоя, то все их благодеяния он в таком случае оплачивает по слишком дорогой цене.

— Зачастую даже не догадываясь об этом, — добавила Ортанс.

— Не задумываясь, — поправил философ. — Это ведь вовсе не одно и то же. Впрочем, те, которые задумываются, но при этом не догадываются, едва ли достойны сочувствия.

— Но разве не покоряют такие аргументы, как могущество, блеск, величие? — спросила Катрин.

— Величие? — переспросил Ларошфуко. — Зачастую его успешно подменяет величавость. А величавость — это всего лишь непостижимая уловка тела, придуманная для того, чтобы скрыть недостатки ума.

Дамы наградили эти слова аплодисментами.

— А почему вы не принимаете участия в беседе, мсье де Лабрюйер? — спросила Мадлен.

— Чем меньше человек говорит, — ответил юноша, — тем больше он выигрывает: люди начинают думать, что он не так уж глуп.

— Браво, мсье Жан, — одобрительно кивнул головой Ларошфуко. — Однако должен заметить, что более всего оживляет беседы не ум, а взаимное доверие, в лучах которого я просто купаюсь благодаря этим обворожительным дамам!

— А мы купаемся в сиянии вашего ума, — ответила на комплимент Анжелика.

— О мадам, ум всегда в дураках у сердца несмотря на все ухищрения выдать себя за него.

— А страсти, они рождаются в уме или в сердце? — спросила Катрин.

— Если это действительно ум, то нет, конечно же, в сердце. Но сердце зачастую бывает властелином ума, и поэтому так опасно доверяться этим темным страстям, которые с легкостью попирают самый светлый разум!

— Выходит, что все страсти — темные? — спросила Луиза.

— Увы, мадам.

— И даже любовь?

Философ в ответ лишь развел руками.

— О, это

слишком!

— Мадам, — мягко проговорил Ларошфуко, — молодым женщинам, не желающим прослыть кокетками, и пожилым мужчинам, не желающим казаться смешными, следует говорить о любви так, будто они к ней не имеют ни малейшего отношения.

— Но вы отнюдь не выглядите пожилым, ваша светлость.

— Благодарю, мадам. А вы не выглядите кокеткой.

— Но все же, неужели вы всерьез считаете любовь темной страстью?

— Любовь сама по себе не может быть темной или светлой. Той или иной ее делают люди. А если же судить о любви по ее сугубо внешним проявлениям, то она больше похожа на вражду, чем на дружбу.

— Но вражда порождена ненавистью, а ведь ненависть — антипод любви, — заметила Ортанс.

— И тем не менее, чем сильнее мы любим женщину, тем более склонны ее ненавидеть.

— Если есть за что, — уточнила Ортанс.

— О, за этим не приходится далеко ходить! Возьмем, к примеру, хотя бы измены — самые распространенные причины ненависти…

— Не хотите ли вы этим сказать, ваша светлость, что абсолютно все женщины склонны к изменам? — горячась, спросила Луиза.

— Склонны, разумеется, все. Вот решаются на измены не все, однако очень многие. А верность, которую удается сохранить только лишь ценой огромных усилий, ничуть не лучше измены.

— Но существуют ведь и порядочные женщины! — воскликнула Мадлен.

— Почти все порядочные женщины — это нетронутые сокровища, которые только потому в неприкосновенности, что ими никто не интересуется.

— Но все же они существуют! — настаивала Мадлен.

— Конечно, мадам. При определенных условиях.

— Каких же, позвольте полюбопытствовать?

— Извольте, мадам. Отсутствие красоты и молодости. Они стоят друг друга. Быть молодой, но некрасивой столь же неутешительно, как быть красивой, но немолодой.

— И только такие?

— Нет. Есть на свете немногие женщины, причем достаточно привлекательные, у которых вообще нет любовных связей — по разным причинам. Однако не следует забывать о том, что еще меньше таких, у которых была всего одна любовная связь. При этом не могу не заметить, что очарование новизны в любви подобно цветению фруктовых деревьев: оно быстро блекнет и никогда не возвращается.

— И тогда снова…

— Да, такова природа человека, природа познания мира…

— На чем же тогда должны основываться браки? — спросила Катрин.

— На терпении. И покорности обстоятельствам. Кроме того, я бы сказал, что браки могут быть удачными, но не бывает браков упоительных.

— Если позволите, — проговорил Лабрюйер, — я добавлю, что тосковать о том, кого любишь, намного легче, чем жить с тем, кого ненавидишь.

— Вот видите, ваша светлость, — проговорила Ортанс, — мсье де Лабрюйер, не обладая вашим жизненным опытом, высказывает гораздо менее предвзятые суждения о женщинах!