Чтение онлайн

– Вита говорит, что он из Комптона. Она рассказывала мне, что он самоанец не чистокровный, что он немного цветной, я хочу сказать – афроамериканец. Она, конечно, тоже не употребляет слова «цветной». И что он голубой.

– Голубой телохранитель?

– Вита говорит, что он отсидел срок на Гавайях и в тюрьме обнаружил, что ему больше нравятся мужчины.

– Чтобы это обнаружить, не обязательно было попадать в тюрьму. За что его загребли?

– Она не сказала.

– А вы его полное имя знаете?

– Элиот Вильгельм.

– Бросьте – это у самоанца-то?

– Вита

говорила, что это псевдоним, чтобы было как у кинозвезды.

Они ехали по пустынной в столь поздний час Сансет, и Чили только диву давался. Все еще недоумевая, он спросил у Линды:

– Вы свою музыку пишете?

– Разумеется, пишу.

– И стоящую?

– Что, вы думаете, я скажу, что музыка моя – дерьмовая? Она не просто стоящая, она настоящая, высококлассная.

Слово «высококлассная» его несколько покоробило, но он ничего не сказал.

– Где же теперь ваши музыканты?

– Подались в Остин.

– Вы играли в Лос-Анджелесе?

– По всему городу, где мы только не играли. Мы даже должны были выпустить альбом. Один тип со студии «Искусство» с крысиным хвостом прослушал нас и подписал с нами контракт выпустить целый альбом у него на фирме под маркой «Искусства». Но надо всегда помнить, – продолжала Линда, – что все эти дельцы на рекорд-студиях ни черта не разбираются в музыке. Они говорят, что руководствуются чутьем. Что вещь должна тебя заграбастать. Они могут прослушать запись и сразу сказать – пойдет или не пойдет. Я подумала тогда, что ж, если они считают, что мой стиль будет пользоваться успехом… Я взыгралась, была полна оптимизма, думала: «Чем черт не шутит!» Но потом, когда дело дошло до записи, «Искусство» выделило нам режиссера, который стал тянуть нас на банальщину – потребовал побольше ударных, медных инструментов, даже струнных прибавить кое-где. Не живого оркестра, разумеется, из компьютера, но так, чтобы казалось, что мы поем с оркестром.

– Ну и что в этом дурного? – удивился Чили и увидел, как она смерила его холодным взглядом.

– Моя группа называлась «Одесса», – сказала она ровным голосом. – Нас было трое, трое, а не целый оркестр. Я играла на металл-гитаре и пела. Дейл играл на бас-гитаре, и думаю, он не уступит Блохе из «Перцев», только Дейл голым на сцену не лезет. И Торопыга на ударных – два барабана и две пары тарелок, больше ему ничего не надо было. Ну, еще барабанные палочки. Нашим стилем был классический чистопородный американский рок, три аккорда, но никаких криков, визгов, ничего вызывающего. Металл, но со звенящей ноткой. Чтобы вам легче было понять, это что-то вроде «ЭйСи/ДиСи» с примесью Пэтси Клайн. Один критик так про нас написал.

– О-о, – неопределенно отозвался Чили и кивнул.

– Вы не понимаете, что я хочу сказать, да?

– В известной мере понимаю. Но вы не окончили вашей истории. Итак, вы подписали контракт с «Искусством».

– А когда они попытались заставить нас изменить наш стиль, мы вернули им аванс и расторгли контракт.

– Аванс большой?

– Сто пятьдесят тысяч.

– И вы его вернули? Не могли сладить с такой

фирмой?

– Если бы вы разбирались в нашем деле, вы бы не стали так говорить!

– Я разбираюсь в деньгах, – сказал Чили, – и этот вопрос мы как раз и обсуждаем.

Оба замолчали и молча доехали до восточной стороны Сансет, когда Линда сказала, что живет не одна.

– Да?

– С Карлой, землячкой. Она скоро уезжает на пару месяцев в Пуэрто-Рико на натуру. Снимается картина, где действие происходит в прошлом веке на Кубе, и Карла там у них работает монтажницей. – Линда перечислила несколько картин из тех, над которыми работала Карла, и, слушая ее, Чили по настроению в машине понял, что он все еще является директором Линды Мун.

С Сансет-бульвар они свернули на Квинс-роуд, потом в 1500-м квартале – на подъездную аллею, и Линда сказала:

– Я здесь вылезу, пройдусь по холодку.

Он остановился в узком проулке, и Линда сказала, что пройти ей только три дома:

– Мой – это последний из них, на холме. Оттуда весь Лос-Анджелес виден, а может, и вся Калифорния.

Линда сказала это радостно, словно была счастлива очутиться дома.

Он не спорил с ней: хочет вылезти и пройтись пешком – пожалуйста, на здоровье. Но она не вышла. Они остались сидеть в машине, и Чили стал терпеливо ждать, пока она выложит, что она там надумала. Он представлял себе, как, потянувшись, взъерошит ее волосы, коснется ее лица.

Взглянув на него, она сказала:

– Мне недосуг ходить вокруг да около. Чили кивнул.

– Понимаю.

– Думаю, что и вам недосуг. Вы используете меня, придумывая сюжет вашей картины, и, можно сказать, копаетесь в моей жизни – кто я и что я, чем занимаюсь. Вы назвались моим директором, почему бы и нет? Эдакий каприз – эх, была не была!

Он заулыбался, и она продолжала:

– Вас это забавляет?

– «Была-не-была продакшн» – это студия, – произнес Чили и сделал паузу, ожидая ее реакции. Ага, это ей знакомо, вон как она на него зыркнула.

– Владельца «БНБ-студии» сегодня застрелили в «Эпикурейце», – сказала Линда. – В «Новостях» передавали. Томми Афен. И портрет его показали. Почему вы вспомнили?

– Я был там, – сказал Чили, продолжая следить, как она это воспримет. – Завтракал с ним.

Она лишь вытаращила глаза, сказав «Вау!» сквозь сомкнутые губы, и замолчала, но лишь на секунду.

– Вы хотите и это взять в картину, да?

– Знаете, что потом было? – спросил Чили.

– Потом, наверное, приехала полиция.

– Нет, после я отправился домой, где прослушал запись нашего с вами телефонного разговора. Я говорил вам, что записал наш разговор?

– Нет, не говорили.

– Я хотел опять услышать ваш голос, то, как вы рассуждаете о музыке, тон, в котором чувствуется ваш стиль. И знаете, почему? Я прикидывал, не может ли девушка из службы знакомств сидеть там с Томми и обсуждать будущую запись. Что, если с этого и начать картину? Служащий рекорд-студии получает пулю в лоб, когда поедает своего цыпленка на гриле. Правдоподобно, потому что это и вправду так было. Правда жизни!