Брюханы
Шрифт:
– - Здорово, милая душа! К нам жить пришел?
– - Да, в ездоки нанялся, -- проговорил Захар.
– - Хорошее дело, -- промолвил дядя Алексей и, близко подойдя к парню, опустился на один из стоявших у стены сундуков… -- А раньше-то где жил?
– - В деревне.
– - А ты чей сам-то будешь?
– - Ржевский.
– - Что ж, тебе в деревне-то жить надоело?
– - Захотелось Москву поглядеть…
– - А у тебя в Москве родные-то есть?
– - Тетка у Гаврилы Петровича, вот у давальца здешнего, в няньках живет.
– - Гаврила Петрович тебя рекомендовал?
– - Да.
В
– - Что это, никак, книжки?
– - Нет, пироги!
– - проговорил дядя Алексей и, прочитав заглавие одной, стал разбирать другую. Переглядев книжки, он спросил:
– - Где же это ты таких набрал?
– - Тут купил.
– - Знать, охоч читать, -- спросил Абрам, -- коли перво-наперво книжек купил?
– - Да, люблю, -- проговорил Захар.
– - Где ж ты учился-то?
– - У нас училище там есть.
– - Сколько же ты годов учился?
– - Три года.
– - А свидетельство получил?
– - И свидетельство, и похвальный лист.
– - Молодец!
– - У нас один такой даже в учителя вышел, -- промолвил вошедший перед тем в спальню Гаврила.
– - Кончил одну училищу, его в другую да в семинар. Пробыл он там сколько-то, а теперь двадцать пять целковых в месяц получает и лето ничего не делает.
– - Ах, братец мой, мало ли какие головы бывают!
– - вымолвил дядя Алексей.
– - У нас в батарее фирверкин был, так он тебя по чему хошь, бывало, загоняет. Бывало, офицер не всякий сговорить с ним мог. Кончил службу, его на вторительную оставляли, только он сам не захотел. В Питер, говорят, уехал да там в околоточные и поступил.
– - А у нас дьячковский сын в становые вышел, -- сказал Гаврила.
– - Отец-то, старичок, в покос сам сено убирает, а он на паре с кучером; картуз с кокардой. И жалованье, говорят, хорошее, и доход большой.
– - А все-таки он не то, что наш хозяин, -- проговорил Федор Рябой, -- и из простого звания, и нигде не учился, а вон какие капиталы нажил. Намедни дворник говорил, потребовали его в участок. Приходит, а пристав-то ему руку подает да стул подставляет. А ведь мужик!..
– - Про нашего-то хозяина что и говорить!
– - сказал Гаврила.
– - Таких и в Москве-то, чай, не много.
– - И не мало, -- опять промолвил Федор.
– - Их сколько из мужиков-то: Курчавые из мужиков, Носатый -- дедушка лапотником был, Коняшины тоже. Числяковы тоже, и Морозов, сам старик-то, ткачом, говорят, был.
– - Ври!
– - строго промолвил дядя Алексей и покосился на Федора.
– - Морозов-старик пастухом был.
– - А как же он капиталы нажил?
– - А так, его, видно, бог счастьем захотел взыскать. Пас он раз скотину и заснул в поле. И видит он во сне, что на берегу ихней реки в песке лодка с золотом зарыта. Проснулся он и взмолился: "Господи, открой мне, где эта лодка!" Ему во сне и явилось опять: "Откроется тебе лодка, только ты счастья и здоровья не увидишь вовек". Он опять говорит: "Я не увижу, дети мои увидят". Тогда ему лодка и открылась. Забрал он все золото и возвел дело, а
– - Сам помучился, зато детей сделал счастливыми, -- сказал Гаврила.
– - Да еще как счастливыми-то!
– - промолвил дядя Алексей.
– - Ну, вот, -- опять проговорил Федор, -- выходит, какой кому талан. Не родись пригожим, а родись счастливым, а наука тут ни при чем. Коли тебе не дано, то будь у тебя хоть вот какая голова, а все ничего не выйдет.
– - У Коняшиных вон, как были живы старики-то, -- молвил Гаврила, -- и неученые дела вели, а как подросли сынки-то да обучились всему, от дела-то отбились. Один в заграницу уехал, другой на какой-то цыганке женился, третий пулю в голову пустил, и пошло все прахом. Бывало, кто под Девичьим гремит? Коняшины. А теперь и дома-то их незнамо кому попали…
– - А Гусаковы-то: тоже сынки растрясли. Какие корпуса, братцы мои, стоят, а без окон, без крыши!.. Пройдешь мимо, жуть берет, а что прежде в этих корпусах делалось?!
В разговор ввязались курчаки, и пошли воспоминания о прежнем, оценка теперешнего. Захар встал, незаметно вышел из спальни и прошел опять под навес еще раз посмотреть, где и что как расположено.
Вечером Иван Федорович позвал Захара в дом и дал ему выписку своих давальцев с их адресами, рассказал, когда к кому являться и к кому обращаться. А чтобы ему легче было все разыскать, он обещал дать ему на первый раз мальчика из красильни, который иногда ездил с прежним ездоком.
На другой день утром Захар стал справляться в город.
Во время закладывания лошади вышла заминка. Захар не мог легко закинуть ломовую дугу, и ему трудно было стягивать хомут. Иван Федорович, глядя на это, сурово сдвинул брови, но ничего не сказал.
– - Смотри не перепутай, кому что, -- крикнул вслед выезжавшему со двора Захару Иван Федорович.
– - Будьте покойны!
– - уверенным тоном ответил Захар.
Он вернулся поздно, так как на первых порах ему пришлось делать большую объездку: наверстывать вчерашний день, но он все сделанное роздал и, где что было, снова взял. Он привез пять кип, рассказал, как какую кипу делать, и пока красильщики таскали бумагу, он выпряг лошадь, убрал ее, напоил, задал корму другим двум лошадям и пошел в артельскую кухню обедать. Кухня помещалась в подвале под хозяйским домом. В кухне в это время пили вечерний чай дядя Алексей, красильный мастер, Василий Федоров, угрюмый, пожилой мужик, раскрашенный, как попугай, во всевозможные краски, дворник Михайла, Гаврила и Федор Рябой. Захар сказал им: "Чай да сахар", -- и попросил кухарку собрать ему с мальчиком обедать.
Кухарка подала им большой ломоть хлеба, чашку щей и один паек говядины на большом деревянном кружке. Паек полагался Захару, мальчику говядины не было. Захар и мальчик с жадностью набросились на еду и ели долго, молча. Пока они обедали, все отпили чай и ушли из кухни, остался только дядя Алексей. Захар тоже подвинулся к самовару, налил себе чашку. Дядя Алексей подсел к нему и спросил:
– - Ну, что, милая душа, съездил в город?
– - Съездил.
– - Разыскал давальцев?
– - Разыскал.