Чтение онлайн

– Лошадь запряги, картошки наложи – и Пчелкиной…

– Батюшки! Что ты это… аль…

– Отвези, говорю!

– Чай, как не отвезла! Я-то лето спину гнула, гнула…

– А говорю – отвези… Ну!

Из конюшни Серка быстроногого вывел – взмахивает на дыбы Серко, играет. Одернул его Кирилл, в телегу впряг, а Зинка в телегу руками вцепилась, взвыла:

– Не дам! Не дам, и не дам, и не дам!

И в Кирилле поднялась такая злоба – на себя, на телегу, на лошадь, на Зинку, что он, даже не давая себе

отчета, наотмашь и со всей силой впервые ударил Зинку.

– Кирюш! – вскрикнул Илья Максимович и зашатался.

Потом Кирилл долго успокаивал Зинку, просил прощения, Зинка плакала, захлебываясь в слезах, а когда ушел Илья Максимович, утянула Кирилла в сенник…

Из сенника он вышел измятый. Долго стоял перед кучей картофеля. Затем отряхнулся, сплюнул, сказал:

– Позови кого… Ну, Митьку, что ль, Спирина. Пускай картошку в воз насыпет.

– А ты?

– В совет мне…

От своего двора Илья Максимович видел, как он спустился под гору и огородами пошел в край села. Илья Максимович склонил голову:

«…Что? Бился… За «Бруски» бился! Огнев «Бруски» крепко в руки забрал… Теперь с ним биться – все равно что в небо орать… Толку от этого?»

И этого мало – заовраженские взбудоражились, а за ними конец Кривой улицы потянулся. А Илья Максимович на своем крепко удержаться хочет, в свой порог крепко ногами уперся. Свой порог – община. В общине Илья Максимович, как щука в реке. А тут толкают… трещит все… И делать что-то надо – надо что-то?

Поднял голову и долго смотрел в сторону «Брусков».

А к вечеру и в Кривой улице поднялся переполох – собирались мужики у дворов кучечками. Накаливалась Кривая улица. Старики тыкали бородами в землю, рассыпались в говоре молодые – особо те, кто только в прошлую осень женами обзавелся.

– Молокососы вы… Молокососы, – кидали им.

– А у вас дерьма в голове больше всякого.

Никите Гурьянову Илья Максимович мысль подал:

– В зародыше Кирькину канитель похоронить.

Никита, будто кабан, ощетинился, без шапки носился от завалинки к завалинке и топтал начатое:

– С четырехполкой земли меньше! – уверял он.

Ему доказывали, чертя палками на земле: больше.

– Коров пасти негде будет! Бабе за подол не привяжете?

– А полынью коров накормишь? Они у нас, кроме полыни, пыль еще глотают.

– Четыре пруда рыть в полях доведется. Где прогон на водопой?

– Пророем.

Не брало. Тогда Никита на другое перемахнул:

– Это Кирькина затея. А Кирька рехнулся. Не видите? В дедушку Артамона он. Тот вот – припомните-ка – тоже начал с водопровода: воду в улицу из Шумкина родника провести хотел. Дива-а!.. И этот. Ну-ка, чего задумал? Допрежь в Гнилом болоте возился, а теперь всех Поделить. Башкой тронулся.

Да, широковцы

припомнили, Артамон действительно помешался на водопроводе. Еще Артамон предлагал Шихан-гору прорыть.

– Там есть счастье народное, – говорил он, – там оно закопано. Пророете – реки медовые потекут, берега у рек кисельные, и вообще.

Это подействовало. Это подхватили бабы и понесли по порядкам. Эта молва до Зинки докатилась. Зинка метнулась по улице – у Степана Огнева в избе за столом нашла Кирилла и со всего разбега на шее повисла:

– Милай! Брось, милай! Степан Харитоныч… Батюшка… Не втягивайте вы его.

– Да что ты? Горит, что ли, кто? Зинка! – Кирилл схватил ее за плечи.

– Люди, люди говорят… люди-и-и…

У Кирилла вспыхнула тревога, как на фронте в момент наступления.

«Ну, начинается, – подумал он, и тут же схлынула тревога: – Этого надо было ждать, раз в бой идешь. Примем бой».

– Да что говорят-то? – вмешалась Груша.

– Про дедушку Артамона… И с Кирькой, слышь, это.

– Эх! – и Кирилл неожиданно расхохотался. – Это дела твоего тяти: он подмутил кого-никого… Ты вот садись. Плюнь на все.

Ласково (ни разу еще так ласково не обнимал он Зинку при народе) обнял, посадил рядом с собою. за стол.

На столе самовар пыхтел. За столом, рядом с Яшкой, Стешка, около Стешки – мать, а Степан с Кирилла глаз не сводит.

– Зинаида Ильинична, выпейте-ка стаканчик чайку, – потчевала ее Груша и ближе подвинула стакан крепкого чая.

– Вы настоящий пьете? – спросила Зинка. – А мы малинки вон насушили.

«Понесла, – в злобе мелькнуло у Кирьки, – как заговорит, так хоть от людей беги». Он сердито и пристально посмотрел на Зинку, потом невольно один миг глянул на Стешку. У Стешки от еле уловимой улыбки кривились сочные губы. Кирилл дрогнул. Еще раз глянул – вот она, через стол, а не достанешь… Поздно достать.

– Так и начнем, – продолжал Степан: – Ты тот конец – Курмыш с Бурдяшкой – себе в группу забирай, а этот я возьму в переплет. Да легонько. Мужик не любит нашу прыть. Исподволь его бери. В артель бы тебе пойти. Да и то – погодить лучше. Там будь, в общине. Ты с Захаром с одного конца, а мы с другого. Вот мину и подложим.

Поздно вечером, пожав крепко руку Степану, Кирилл с Зинкой шли домой.

– Киря, – прервала его думы Зинка: – Ты нонче ложись в избе. Холодно на сеновале-то…

– Ладно… Лягу…

– Куда ты?

– Ты ступай домой, а я вот схожу к Захару Катаеву. Крупным шагом он пересек улицу и в темноте спустился в Крапивный дол.

Дрогнули утренние зори и, отряхивая помятые за ночь свои разноцветные юбки, побежали в разные стороны, прячась в холодной росе широколиственного дуба и густого малинника.