Бриг «Артемида»
Шрифт:
– Вы правы, – кивнул командир. – В самом деле… Слезы лучше всего осушаются шампанским. Александр Гаврилович, прикажите вестовому подать к ужину бутылку… Петр Афанасьевич, мальчику не повредит маленький глоток?
– Если вот столько… – доктор развел пальцы на полвершка.
– Отлично! Полагаю, никто не откажется поднять бокал в честь нашего юнги… Думаю, что считать Гришу Булатова законным юнгой „Артемиды“ мы теперь вправе…
Гриша пробовал вино впервые в жизни. От шипучего шампанского защекотало в носу, сильнее прежнего задрожали на ресницах
2
Пили стоя, а теперь стали шумно рассаживаться, и большущий лейтенант Новосельский, как обычно, не сразу поместился за столом, неловко задвигал стулом. Зацепил гардемарина. Митя сказал с приятной улыбкой:
– Право же, Илья Порфирьевич, я давно замечаю, что вам крайне тесно на бриге. Вашим размерам надобен линейный корабль.
Новесельский ответил, принюхиваясь к тушеной курятине:
– Я и сам не прочь был бы оказаться на одном из них. У Севастополя или Кронштадта. Не ради своих размеров, а потому, что там начинаются настоящие дела. Товарищи наши готовятся к сражениям, а мы…
– А мы направляемся в благодатные тропики! – звонко добавил, не сдержавшись, гардемарин Невзоров. И тут же уткнулся носом в тарелку под взглядом командира.
Пожилой штурман глянул на Митю через стол.
– Благодатность тропиков вам еще предстоит познать, юноша. При первом же урагане, которые там не редкость. Уверяю вас, в них требуется храбрости не меньше, чем в артиллерийской дуэли с вражеским кораблем. И сегодняшний плевок ветра покажется нам тогда шутливой улыбкой океана…
Гриша перестал жевать и тихо обмер. Страх опять вернулся и засел где-то под желудком ледяным комком. „Эх ты, герой… а еще юнга“, – сказал он себе.
Капитан обвел всех своими спокойными, табачного цвета глазами.
– Иван Данилович прав. А кроме того, нам, людям военным, следует не предаваться беспочвенным сожалениям, а неукоснительно исполнять предписания начальства, не так ли, господа? Мне, как и всем нам, огорчительно сознавать, что мы остались в стороне от предстоящей кампании. Однако же у наших начальников и у самого государя были, видимо, веские причины отправить нас в этот вояж. Уверен, что в них заключен государственный интерес, хотя и не знаю, что именно содержат доверенные нам документы. Наше дело – передать их…
Новосельский, разом сжевав и проглотив курятину, сказал, что он не подвергал сомнению обоснованность решений государя.
– Досадно только греться на солнышке, когда пропадают втуне твои навыки корабельного артиллериста…
Доктор Петр Афанасьевич почесал черенком вилки подбородок и спросил:
– Илья Порфирьевич, вам никогда не говорили, что вы похожи на маршала Нея?
– Отчего же никогда? – невозмутимо отозвался тот. – Слышал такое неоднократно…
– Простите, если невольно обидел…
– Ничуть не обидели! Мишель Ней был благородный и честнейший воин. Он сделал лишь одну ошибку в жизни: выбрал в кумиры не того человека…
– Вы имеете в виду Наполеона? –
– Ну, а кого же еще! Бонапарт не заслуживал такой преданности.
– Преданность Нея была не столь уж безоговорочна, – возразил Петр Афанасьевич. – В конце войны он разошелся с Бонапартом. Когда тот снова высадился во Франции, Ней даже предлагал Людовику схватить бывшего императора и доставить его в Париж в железной клетке. Король, однако, Нею не поверил. А маршал, когда увидел, что армия и народ на стороне Наполеона, вновь встал на его сторону…
– Я не знал таких подробностей, – сказал похожий на маршала Нея лейтенант. – В Корпусе недостаточно уделяли внимания исторической науке. Я был уверен, что Ней всегда оставался бок о бок с любимым императором, за что и был расстрелян роялистами.
– Вообще-то казнь Нея, равно как и Мюрата, была необдуманной жестокостью, – вмешался вдруг капитан Гарцунов (он, видимо, знал историю). – Тем более что остальных маршалов Бонапарта вскоре простили…
– Если кто и заслуживал расстрела, то прежде всего сам Бонапарт, – с неожиданной жесткостью заявил доктор. – А то и виселицы… И зря кое-кто из молодых людей видит в нем романтического героя…
– Вы напрасно смотрите на меня, доктор, – опять взвинтился Митя. – Я не поклонник узурпатора. Кстати, мой дед погиб под Малоярославцем!
– Да упаси Господи, Митенька, я не имел в виду именно вас. Но многие среди молодежи… Взять даже замечательного поэта Лермонтова. Помните его „Воздушный корабль“? Какая печаль о низвергнутом владыке! И это у стихотворца, написавшего „Бородино“!
Гриша был весь внимание. „Бородино“ он знал наизусть, как и „Конька-Горбунка“. Страх его понемногу растаял (может, и не будет никакого урагана…).
– Михаила Юрьевича тем не менее можно понять, – сдержанно заспорил Митя. – Наполеон, конечно, враг России, но все же он великий человек!
– Он великий негодяй! – непохоже на себя вознегодовал доктор. – Кровожадное чудовище! Ради необузданного стремления к славе он погубил тысячи и тысячи людей во многих странах! А то и миллионы! Еще задолго до нападения на нас он совершил столько преступлений, что следовало его предать анафеме во всех церквах планеты!.. Взять хотя бы убийство герцога Энгуэнского…
Все как-то виновато примолкли на полминуты, и Гриша не удержался, поднял руку с зажатой вилкой:
– Позвольте спросить. А кто был этот герцог?
– Великолепнейший человек, – вздохнул доктор. – Молодой красавец, блестяще образованный, удивительно храбрый… Последний представитель фамилии Бурбонов по линии Кондэ. Бонапарту показалось, что герцог Энгуэнский может послужить препятствием для его, наполеоновского, восхождения на престол, и он сломал все мыслимые законы и понятия чести. Герцог жил в независимом государстве, Бадене, и Бонапарт без объявления войны послал туда своих драгун. Те похитили ни в чем не повинного герцога, и он был расстрелян во рву Венсенского замка, как пойманный на дороге разбойник…