Бретёр
Шрифт:
Не отворяя дверцы, он одним движением перекинул ноги и выпрыгнул, притопнув, на тротуар. К нему тут же подскочил лакей. На бегу протянул руки к шинели:
— Пожалуйте и шляпу, господин офицер.
— Что ж сегодня? Игра большая?
— Весь Петербург. Граф Курский здесь. И князь Свистоплюев, и Мадаев, и Лоренц, все здесь.
— Ты смотри! И Курский уж здесь!
— У нас господам — и военным, и штатским — как медом намазано, всем благоугодно испытать фортуну, — в самом голосе лакея была сладость.
В дверях Прошин задержался:
— Что, Мурин, идемте. Или корни
— Вот что, корнет. Я передумал.
— Как?
— Поеду к девкам.
— А, — одобрил Прошин без вопросов. — Фортуне предпочли Амура, что ж.
— В другой раз.
— В другой раз.
Прошин кивнул кучеру:
— Отвези господина Мурина, куда он прикажет.
Подмигнул.
Прошин вбежал в двери. Лакей скрылся следом. В столь поздний час прохожих здесь не было. Кучер обернулся к ездоку:
— На Васильевский? В Коломну? К цыганам?
Ему улыбалось отвезти незнакомого барина кутить: ночи в Питере длинные — наверняка хорошо даст на водку. Но барин только вздохнул:
— К Демуту.
Ночью Мурин спал дурно. Мешало выпитое, мешало выкуренное. В нумере было слишком натоплено. Он отворил окно. Но теперь мешали звуки: как много их в городе! Он успел и забыть. Менее всего он думал о Нине. Ветер выл. Вода в Мойке плескала и чмокала. Луна то появлялась, то скрывалась за тучами. На душе у Мурина было мутно, приезд казался ошибкой. Может, Ипполит был прав, надо в деревню? Теперь эта мысль не вызывала отвращения. Там хотя бы тихо. Он вертелся в своей жаркой постели. Уже почти проваливался в сон, как ему начинал видеться Прошин, он махал руками, шлепал картами, Мурин никак не мог запомнить собственные ставки — и опять видел вокруг себя темный гостиничный нумер. «Нервишки, — ворочался Мурин, пиная душное тяжелое одеяло, — тьфу». Он решил, что завтра же выпишется из гостиницы и уедет. В деревню, в тишину, в одиночество. Вот только складную ванну у Ипполита захватит. И на этих хозяйственных мыслях сам не заметил, как уснул. Нина ему так и не приснилась. Может, и к лучшему.
Проснувшись, Мурин позвонил в колокольчик, и когда пришел лакей, чтобы раздвинуть шторы, сложить ширму, Мурин потребовал себе бритье, кофе, завтрак и велел лакею передать в людскую, где дул чай его слуга, что пора укладываться. В виске покалывало. Но кофе поправит.
У госпожи Петровой все было наготове. Лакей быстро вернулся с подносом. Серебряный кофейник, салфеткой накрыты теплый калач и масло. Поставил на стол.
— Госпожа Петрова покорнейше просила сообщить, куда изволите приказать прислать счетец-с?
— Эх-м, — внезапно Мурин ощутил, что ночная решимость растаяла с лучами солнца.
За окнами блистал день, который Петербургу был к лицу. Небо было точно эмалевое. Сизыми беличьими хвостами стояли дымы из труб. На набережной Мойки роились прохожие. Блестела, играя, вода. Все обещало какие-то интересные встречи — и что жизнь наладится. Точно спеша выполнить это обещание, в дверь постучали, и тотчас голос деликатно пояснил:
— К господину Мурину — дама.
Сердце тут же пустилось вскачь. Нина! Неукротимая, непредсказуемая, презирающая условности Нина, только она могла среди бела
— Прошу.
— Со счетцем успеется, — понятливо откланялся лакей, который принес кофе.
Мурин не слышал его и не видел. «Я не брит, — ужаснулся. — Зубы не чищены». Но в дверь уже стукнули, тихо приоткрыли. Лакей объявил:
— Мадемуазель Прошина.
— Что?!
Но она уже входила, шурша платьем и клоком.
Проклятый расторопный лакей уже убрал ширму, прятаться было некуда. Мурин вскинул руки, стыдливо прикрывая шею без галстуха.
— Ах, боже мой! — воскликнула мадемуазель Прошина. Смутилась, но взяла себя в руки: — Доброе утро, — она чуть присела в книксене. — Прошу прощения за этот необъявленный визит… Такое неудобное время…
Она не знала, куда глаза девать. Ее некрасивое лицо порозовело.
— Это так неучтиво с моей стороны. Простите ради бога. Я никогда… никогда бы… Но мой брат… Он прислал меня… К вам… Дело чрезвычайной важности… Сказал, вы все поймете. Вы во всем разберетесь.
Она чуть не плакала. Мурин легко выстроил картину событий. «Проигрался каналья Прошин, — подумал Мурин. — Вот тебе и новое знакомство. Вот тебе и новая жизнь. Теперь просит поручиться за него по векселю». А тем временем разглядывал посетительницу.
Девушка была горбунья. Мурин сразу почувствовал, что стыд за небритость, за нечищеные зубы, за непорядок в одежде сразу улегся, — и от этого стало еще стыдней: уже за самого себя. «Как будто горбунья — не дама!» Он решил немедленно это загладить: быть с ней особенно рыцарски учтивым.
— Дорогая мадемуазель Прошина. Я весь к вашим услугам. Немедленно готов уладить дело.
— Правда? — Она подняла на него глаза: серые, наполненные слезами, они были так трогательны. Но красивей не стали.
— Вы его единственная надежда. Митя сказал: ступай, Мурин страшно умен, он все поймет.
Да уж. Приручил на свою голову.
Мурин отошел к столу, на котором бросил вчера вечером свое портмоне. Чтобы ее успокоить, веселым тоном спросил:
— Что ж. Сильно он проигрался?
Тут слезы покатились по щекам, некрасивое лицо набрякло, сморщилось, мадемуазель Прошина сунула к носу платочек и громко, неизящно зарыдала, вскрикивая:
— Боже мой… Такой ужас… Такой ужас… Тетенька… Как жить?
Мурин удивленно обернулся, он был растерян. Даже летящие ядра не пугали его, но как все представители его пола, он впадал в панику при виде плачущих женщин.
— Что вы… Дорогая мадемуазель, не стоит. Такое случается на каждом шагу. Со мной самим сто раз бывало. Это всего лишь деньги…
Она замотала головой, как лошадь:
— Нет… нет… Вы — никогда… Какой ужас…
Внезапно он подумал: вот дрянь этот Прошин, сестру прислал на жалость бить, а самолично явиться — струхнул, тряпка, слюнтяй. И еще жгла разбитая надежда: было так обидно, что это оказалась не Нина. Как ни сочувствовал Мурин бедной дурнушке, он все же спросил строго: