Бремя чисел
Шрифт:
Кэтлин пила чай, прислушиваясь к удаляющимся шагам матери — та явно шла по садовой тропинке в сторону компостной кучи. Вскоре она вернулась и ополоснула ведро. Затем наполнила кастрюльку водой и поставила на плиту, а сама села за стол, обхватив руками заварочный чайник. Но просидела недолго — снова поднялась и вылила в ведро старую заварку, взяла его и зашагала в сад. Пока мать выносила ведро, вода в кастрюльке закипела.
От Джона Арвена Кэтлин Хоскин узнала следующую истину: если вы чего-то боитесь, то посмотрите этой вещи в глаза, но не со страхом, а со здоровым
Она уезжает, потому что поняла, отчего дядя так ценит ее общество; почему его так заботила ее судьба; почему, когда к нему обратился депутат парламента от местного округа с просьбой оказать кое-какую услугу двум парням из Уайтхолла, он решил приобщить к этому делу и племянницу.
Она уезжает, потому что поняла, отчего мать позволила ей пойти к нему в помощницы, хотя в душе презирала брата. Понимает, почему он нежеланный гость в их доме. Почему от них ушел отец.
Джон Арвен сказал бы по этому поводу так: хорошие мозги способны найти решение проблемы.
Мать вернулась в дом и вновь ополоснула мусорное ведро. Кэтлин потерла ушибленную голову. Мысленно девушка уже была готова подвести к своей жизни бикфордов шнур и поджечь его.
— Ты вышла замуж не за того человека, — сказала она.
Был октябрь, время какой-то ненастоящей, странной войны. Теплые осенние дни в лондонских парках, фальшивая весна в Хайгете и Хэмпстеде, идеальная погода для прогулок вдоль Темзы по дорожкам ботанического сада. И на фоне всего этого — тревожные сводки с далеких полей сражений.
Пыльные улицы были пропитаны светом. Идеальные конусы песка переливались и пускали солнечные зайчики. Солнечные лучи играли на начищенных пуговицах военных. На их напомаженных волосах. На пряжках ремней. Кэтлин гуляла по паркам незнакомого города. Она ходила по набережным, вытягивала шею, рассматривая статуи. Девушка словно сомнамбула бродила по Челси и Ричмонду, дремала с открытыми глазами на скамейках в Баттерси. На зеленом берегу Темзы рядом с Парламентом она легла и уснула, и солнечные лучи пробивались красным светом сквозь ее закрытые веки, а осенняя трава почему-то пахла весной. Солнце напоминало газовую горелку — оно нагревало лишь то, что было непосредственно на его пути, но стоило отступить в тень, как тотчас становилось по-осеннему зябко. Кэтлин предпочитала греться на солнышке.
Она поступила так, как учил ее Джон Арвен, — посмотрела на вещи с отстраненным любопытством. Кэтлин не делала никаких выводов. Она отключила почти все чувства, вся превратившись в зрение, во всем следуя данному ей совету… или почти во всем. Хотя девушка не бродила по городу, завернувшись в старое одеяло, не вешала на шею табличек с предупредительными надписями, но все же была готова, как только до ее слуха донесется свист падающей бомбы, броситься в ближайшую канаву.
Бродя по незнакомым улицам в толпе чужих людей, она жила как могла. Покупала себе хлеб и молоко. Девушка не умела готовить — мать так и не научила ее. Однажды Кэтлин попробовала выпить молока прямо из банки. Оно было густым и пенистым, и ее замутило. Тогда она
А потом упали первые бомбы.
Но народ воспринял их спокойно. Ни шума, ни возмущения.
В ресторанчике, где Кэтлин подрабатывала помощницей официантки, кочегар, который вел их за собой в подвал, в бомбоубежище, философски произнес:
— Ребята лишь выполняют приказ.
В тот же самый вечер прямо под окном ее чердака по улице протопали два подвыпивших солдата сил противовоздушной обороны. Посмотрев на гудящие в небе немецкие бомбардировщики, они помахали им вслед.
— Спокойной ночи, фрицы! — хохотали солдаты. — Спокойной ночи! Спите без просыпу!
Кэтлин отпрянула от окна. Им ведь ничего не стоило заметить девушку и догадаться по ее лицу, розовому в свете всполохов далеких пожаров, что она не соблюдает светомаскировку.
В самую первую ночь, когда Кэтлин только-только поселилась в гостинице, она придвинула кровать к окну, чтобы всю ночь напролет любоваться городом. Кое-где над крышами можно было увидеть звезды. Иногда девушке мерещилось, что они подмигивают ей, а когда она присмотрелась внимательнее, оказалось, что эти звезды действительно то гаснут, то загораются вновь. Затем Кэтлин рассмотрела в небе силуэты аэростатов.
Вместо того чтобы занавешивать окно, она просто никогда не включала свет, хотя точно знала, что сделают с ней солдаты сил противовоздушной обороны, если заметят непорядок. Самое странное, что в воображении Кэтлин солдаты указывали и кричали не на нее. В мыслях девушки они улыбались и говорили: «Спи без просыпу».
Послышался стук в дверь.
— Эй, есть тут кто? — спросил женский голос.
Кто бы это ни был, она никуда не пойдет.
Девушка приоткрыла дверь.
— Здравствуйте.
— Извините, — проговорила Кэтлин.
— Ты о чем?
— Я…
— Да будет тебе, милая, пусти меня, на улице жуткий холод.
Кэтлин открыла дверь шире.
Незнакомка, стоявшая в коридоре, казалась пухлой и низенькой. У нее было грушеобразное лицо и искусственная завивка. Она тотчас прошмыгнула в комнату. Кэтлин пришлось шагнуть в сторону, чтобы уступить дорогу. Незваная гостья пошарила по стене рукой в поисках выключателя. Вспыхнул свет, однако, заметив незанавешенное окно, незнакомка вопросительно посмотрела на Кэтлин и вновь щелкнула выключателем.
— Ну ты даешь, — прошептала она.
Кэтлин помогла ей прикрепить к стеклу листы картона, заменявшие настоящие ставни. Затем они вновь зажгли свет. Теперь комната выглядела просто омерзительно: ярко освещенная каморка, самая что ни на есть конура. Кэтлин села, подсунув под себя руки, чтобы они не дрожали.
— Надо разжечь камин, — сказала гостья. Ее звали Маргарет. — В чем дело, милая? Хочешь домой? Соскучилась? Вот черт! — воскликнула она и обхватила себя руками. — Тут до смерти замерзнуть недолго!