Братья и сестры
Шрифт:
– Позвольте, товарищи…
– Нет, не позволю! – Новожилов ударил кулаком по сто ту и, большой, громоздкий выпрямился. – Это что ж ты надумал? Честных людей обливать грязью? Вот ты тут словами сыпал… Социализм… партией клялся… Речисто получается! А на деле? Да как ты смеешь поганить эти слова? За них сегодня кровь проливают, жизни свои отдают! Ну, Федулов, мы с тебя спросим, спросим по всей партийной строгости. – Да сейчас не о тебе…
Новожилов перевел дух и, поймав растерянный взгляд Анфисы, вдруг как-то по-детски, виновато заморгал
– Ты уж извини, товарищ Минина, не совсем складно получилось. А в общем, ничего. Сразу боевое крещение приняла. Партия – это тебе… не по головке гладят. Иногда и против шерсти. А вот что ты не растерялась, за дело общее постояла, себя в грязь втоптать не дала, это хорошо! Так и впредь держи линию. Это и есть самая партийная линия! Я бы мог много хорошего сказать об Анфисе Петровне, – обратился Новожилов к членам бюро. – Ну да ясно… А с людьми, подмигнул Новожилов Анфисе, – советоваться почаще надо. Это верно, Анфиса Петровна. Да и бумажками пренебрегать тоже не след. Верно? Ну а мы, райком, должны больше помогать молодому председателю. Это тоже верно! Я предлагаю утвердить решение первичной организации – принять товарища Минину в кандидаты партии. Есть желающие выступить?
– Все ясно.
– Товарищи… – торопливо, эаикаясь, пробормотал Федулов, – два слова для справки. Собственно говоря… Я же, как говорится, в порядке пожеланий… Разве не предупреждает нас партия против парадных приемов? Может быть, я резко говорил, не отрицаю, но, товарищи, когда же большевики боялись критики? Вы не поняли меня, товарищи.
– Поняли, Федулов, – мрачно сказа председатель райпотребсоюза.
Начальник милиции вскочил, с грохотом отбросил стул:
– Критика? Призывал под суд отдать! Это критика?
Выждав тишины, Новожилов сказал:
– Будем голосовать. Кто за то, чтобы принять Минину Анфису Петровну в кандидаты партии?
Федулов первым поднял руку,
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Было уже за полночь, а Федор Капитонович все еще не ложился: несколько раз выходил на крыльцо, беспокойно посматривал на большак, прислушивался.
Наконец за деревней, там, где легким паром курится болото, загремели под колесами мостовины, и вскоре из леска показался знакомый риковский конь.
Минут через пять дрожки стояли в заулке Федора Капитоновича, а сам он, помогая крупной женщине с сытым, заспанным лицом спуститься на землю, умильно говорил:
– Вот уж гостинька дак гостинька. Забыли вы нас, забыли, Раиса Ниловна.
– Ох, всю растрясло, – пожаловалась гостья, тяжело переступая с ноги на ногу.
– Как уж не растрясло. Мыслимо дело…
Наскоро обрядив коня, Федор Капитонович провел гостью в кухню. Подавая ей умыться, выговаривал:
– А что же ты, Раиса Ниловна, детушек не захватила? Скоро вот и малинка поспевать будет. То-то бы им раздолье тут.
– Просились. Малый и большой ревмя ревели: к дяде Федору хотим.
– Вишь вот, не забыли, помнят старика… А дедушко Федор их тоже помнит. Рыбка, маслице на холоду стоят, опять же огурчиков ранних…
Дети Федулова были слабостью Федора Капитоновича. Бывало, еще в первое время знакомства, Федулов, принимая дары, начнет разбираться с бумажником, Федор Капитонович посмотрит на него этак строго и неподкупно и непременно добавит: "Для детушек это. Они цвет жизни нашей…"
Свежая, намытая гостья прошла в горницу.
Крашеный пол с пестрыми домашними половиками, белые кружевные занавески, фикусы; в раскрытое окно тянет ночными запахами огорода. На столе до блеска начищенный, тихонько воркующий самовар, всякая еда: свежая рыба, грибки, маслице, зелень, ягоды – все так и просится в рот.
Раиса Ниловна опустилась на заскрипевший венский стул, расчувствовалась:
– Благодать у вас. А я мученица… Вот возьму да брошу все и останусь.
– И беспременно! – суетился Федор Капитонович, не зная, как и угодить дорогой гостье. – Я уж и горенку приготовил. Раньше недели не отпущу, и думать не смей, Раисьюшка. Пусть казнит меня Петр Созонтович.
– И когда эта война кончится? Немчура проклятая! Второй год на леченье не бывала. Это при моем-то здоровье, – жаловалась Раиса Ниловна, налегая на свежую рыбу.
– И что ты, не говори. Без отпуска… Мыслимо дело… Это баба наша понятия не имеет… А культурный человек, он ведь как? Вот у растеньев тоже: репа – она тварь бестолковая, растет, куда ни воткни, а огурчик, помидорка им тепло, солнышко подавай. Нехорошо это Петр Созонтович делает, – осуждающе сказал Федор Капитонович. – О районе печется, а у себя под носом не видит.
– То-то и оно, жена хоть пропади. А нынче еще корова на мою голову.
– Ай-яй-яй! – сокрушался Федор Капитонович. – А Паладья-то на что?
– Полька-то? Сбежала.
– Это как сбежала?
– А так, сбежала, и все. Пришла из ихней деревни баба, соседка, и ну ругать "Что ты, говорит, бесстыжая. Мы надрываемся, а ты тут, как барыня, прохлаждаешься!" Ну и ушла. Отплатила за хлеб и соль.
– Несознательность ихня… А сам-то что уж, порядка навести не мог?
– Сам-то? – Раиса Ниловна вытерла полные, румяные губы. – Тряпка сам-то! Пришел давеча со службы – краше в гроб кладут. Не пимши, не емши свалился на диван – слова не добьешься.
– Что так? – с тревогой спросил Федор Капитонович.
– Разве скажет. Всю жизнь умнее себя хочет быть. Только и знай – подавай мокрое полотенце на голову. А потом вот к тебе послал. На-ко, женушка, трясись на телеге, пересчитывай ребрышки… Вот останусь здесь на неделю. Пусть-ко он, дорогуля, под корову полазает… Забыла, письмо тебе прислал.
Раиса Ниловна порылась в сумке, подала письмо.
Федор Капитонович подсел к окну и, надев очки, вздрагивающими руками распечатал конверт.