Чтение онлайн

„Да что вы обо мне думаете, Сергей Петрович? Ведь я недавно кончила курсы, и мы не привыкли интересоваться такими пустяками“.

„Вот и прекрасно. Значит, вы будете пить сначала полстакана молока в день, потом стакан. Так вы подниметесь до 8 стаканов в день, а затем спуститесь обратно к полстакану. В каждый стакан будете вливать по чайной ложке хорошего, крепкого коньяка… Дальше, после обеда вы будете лежать час-полтора. Будете каждый день играть в винт, робера 3–4, и будете читать Дюма. И ежедневно гулять во всякую погоду не меньше часа. Да, еще будете па ночь обтираться комнатной водой и растираться толстой крестьянской простыней… Теперь прощайте. Я уверен, что вы скоро поправитесь, если исполните все мои предписания“.

Действительно,

исполняя точно все его советы, я была через 3 месяца здоровой женщиной». В связи с этим случаем С. В. Павлова вспоминает еще один эпизод. «Дмитрий Петрович (брат И. П. Павлова) взял у меня книгу (Рокамболь) и, читая, занес в лабораторию, где ее увидел Д. И. Менделеев. Он взял книгу в свои руки и сказал: „Дайте-ка мне, посмотрю, что это за штука“. Это было часа в 2–3 дня. На другой день он пришел в лабораторию только в 4 часа. Все время читал Рокамболя. Тогда Дмитрий Петрович объяснил ему, что первой читала эту книгу нервнобольная жена брата по совету Боткина. „Да, и в этом проявился ум Боткина“, — проговорил, уходя из лаборатории, Менделеев».

Интересно отметить взгляд Боткина на поведение врача по отношению к больному и его окружающим: «Я считаю непозволительным врачу высказывать больному свои сомнения и возможности неблагоприятного исхода болезни, если какие-нибудь особые условия со стороны больного или его семьи не заставляют высказать предполагаемые сомнения; но и тут не следует забывать всю возможность ошибки и всю тяжесть могущих быть дурных последствий для нервной системы больного, мысль о предстоящей смерти которого не может благотворно действовать на течение болезни. Высказывая свои предсказания окружающим, врач должен поступать с большой осторожностью: он должен беречь больного и окружающих, от которых приходится иногда скрывать тяжелую истину в интересах самого больного. Надежда спасти больного или продлить его дин действует благотворно не только на окружающих его близких н ухаживающих за ним, но и на самого врача, бодрое состояние духа которого необходимо как для больного, так и для его окружающих».

Работа в клинике, лекции, прием больных — все это требовало громадного труда, колоссального напряжения. Боткин писал Белоголовому: «С тех пор как ты уехал из Питера, работа моя росла с каждым днем. Занимаясь в клинике и подготовкой к лекциям, по-прежнему почти все остальное время приходилось отдавать больным, или консультации в городе, или же приему больных дома: в последние месяцы пребывания в городе мне приходилось у себя на дому исследовать до 50 больных и даже более в один вечер, на другой день лекция, опять консультации в городе и опять прием дома. Нынешний год клинику я вел безупречно, не было почти ни одной лекции, которую бы читал на шаромыжку; приготовляясь к лекциям, следил за журналами; случаи же были в большинстве случаев самые задорные, потому что материал для клиники по преимуществу выбирал из амбулаторных больных, в их у нас перебывало в течение клинических занятий 1000 человек. Одним словом, для клиники приходилось столько работать, что при трудах „из-за деньги“ время для отдыха равнялось почти нулю».

В другом письме он жалуется Белоголовому: «Когда же. наконец, придет время, что не нужно будет постоянно плакать о том, что день сделан не из 40 часов? Ведь, если бы еще страдал деньголюбием, честолюбием, славолюбием — клянусь честью, что плюю на все, что может успокоить припадки этих человеческих болезней… тружусь, как последний поденщик. Лето все ухнуло в составлении рефератов, в подготовке к лекциям да в приемах больных, что прикажешь делать?»

Сергею Петровичу действительно были всегда чужды всякие денежные и честолюбивые расчеты. «Боткин, не будучи денежным человеком, тем не менее… с одинаковым вниманием относился к высокопоставленному лицу, и к богачу, и к больничному пациенту, и к пришедшему к нему летом соседу-мужику. Среди его ежедневных городских консультаций

редкий день из пяти-шести визитов он не имел одного или двух даровых», — свидетельствует Белоголовый.

Много времени уделял Боткин помощи своим ученикам в их научных работах. Писал Сергей Петрович и сам статья и рефераты для «Медицинского вестника» и «Военно-медицинского журнала». Целью этих работ было познакомить русских врачей с иностранной: медицинской литературой.

Но больше всего Сергей Петрович увлекался научной работой. «Научная работа, — писал он брату Михаилу, — для меня нужна, как насущный хлеб, без которого я существовать решительно не в состоянии».

Работал Боткин всегда с увлечением, самозабвенно.

В одном из писем Белоголовому он пишет: «До какой степени меня охватывает какая-нибудь работа, ты не можешь себе вообразить; я решительно умираю тогда для жизни: куда ни иду, что ни делаю — перед глазами все торчит лягушка с перерезанным нервом или перевязанной артерией. Все время, что был под чарами сернокислого атропина, я даже не играл на виолончели, которая теперь заброшенной стоит в уголке». (Боткин проводил тогда исследование анестезирующего действия сернокислого атропина.)

Жена его Анастасия Александровна жаловалась Белоголовому: «Он, право, сумасшедший, Белоголовый. Вы на него не взыщите, вообразите себе, что он и во сне постоянно бредит медициной. На днях я бужу, говоря, что пора вставать, а он отвечает: „А, пора, а я думал, что как теперь военное время, то взять бы одну ногу французскую, другую русскую ногу и попробовать над ними мой электрический аппарат“. И такого рода благоразумные ответы мне часто приходится слушать».

В I860 году в «Современнике» появилась статья Чернышевского «Антропологический принцип в философии». Отстаивая материалистическое мировоззрение, Чернышевский доказывал, что базироваться оно должно на естествознании, причем особое значение он отводил физиологии.

«…Медицинские явления входят в систему физиологических явлений, а вся система физиологических явлений входит в еще обширнейшую систему химических явлений».

«Физиология рассматривает будто бы особые предметы — процессы питания, дыхания, кровообращения и т. д… Но тут опять надобно помнить, что эти разные периоды процесса и разные стороны, его разделяются только теориею… а в действительности составляют одно неразрывное целое».

И. М. Сеченов в своей докторской диссертации, вышедшей в том же 1860 году, высказал ряд положений, близких взглядам Чернышевского. Он утверждал материальное единство мира, общность процессов в органической и неорганической природе и доказывал возможность объективными методами естественных наук, в частности физиологии, раскрыть тайны сознания.

Боткин шел одной дорогой с Сеченовым и Чернышевским. Он, вероятно, бывал в редакции «Современника», где должен был познакомиться с Чернышевским.

Чернышевского очень интересовала передовая медицинская среда. Новые врачи — новые люди.

В вышедшем в 1863 году романе «Что делать?» Чернышевский пишет о новых врачах:

«Они рассуждают… видите ли, медицина находится теперь в таком младенческом состоянии, что нужно еще не лечить, а только подготовлять будущим врачам материалы для уменья лечить. И вот они… посвящают все свои силы ее пользе, они отказываются от богатства, даже от довольства и сидят в госпиталях, делая… интересные для науки наблюдения, режут лягушек, вскрывают сотни трупов ежегодно н при цервой возможности обзаводятся химическими лабораториями».