Босс
Шрифт:
Да! Она знает, что старый приятель прав абсолютно! Всего-то и надо, воспользоваться ситуацией. И смахнуть наглую ухмылку с лица такого непомерно довольно наблюдающего за всем этим Алекса, одним выстрелом. Но у Билли реакция наверняка лучше в разы. И у неё просто нет шансов успеть даже развернуться.
— Да-да, Эми. Прикончи этих больных ублюдков, которые думали, что могут безнаказанно обыскивать мои склады, — мягко подбадривает её Алекс, неспешно приближаясь к ней сзади. Страхуется? Чтобы она наверняка упала замертво раньше, чем попытается спастись? Или просто… нет. Только не это. Дикость и абсурд.
Снова толчок горячего импульса по спине. Вниз и до пяточек, скручивая узлы напряжения. Одна
— Я не стану никого убивать, — решительно заявляет Эми, и не думая подчиняться. Борясь за исчезающий от его близости кислород, пытаясь донести единственную истину. — Они мои друзья.
— Значит, умрёшь вместе с ними, — шепчет обволакивающий баритон где-то совсем рядом. — Закопаю вас на заднем дворе, а сверху посажу… ну не знаю, герберы. Ты вроде их любишь, насколько я помню досье. Или можешь быть хорошей девочкой и делать то, что тебе говорят. И одним трупом станет меньше.
— Эмиии, — снова жалобно тянет Сэм, опуская голову. Его мольба проносится по стенам, уходя дрожью под кожу.
— Нет.
Отлично, суждено умереть — она хотя бы сделает это с честью. Сохранив достоинство и не превращаясь в палача для людей, с которыми несколько лет работала бок о бок, ела пиццу по выходным и пела в караоке на день рождения. Пульс стучит уже где-то в горле, когда она ощущает жар от придвинувшегося сзади тела — и застывает от ужаса, смешанного с ненормальным, аморальным желанием стать ещё ближе. Как же долго она скучала по такому покровительному теплу. Силе… Мужской энергетике, которой хочется повиноваться беспрекословно, как папе, когда он просит принести гаечный ключ.
— Мне нравится твоя категоричность, — выдыхает Алекс опасно близко от её уха, так, что мурашки проходят до самого нутра, превращая нервы в оголённые высоковольтные провода. — Так ещё интересней. Думаешь, я не чувствую? Ты дрожишь. Ты хочешь, но не признаешься. Хочешь выплеснуть эту злость, закричать, но никто ведь не слышит. Думаешь сейчас, что я садист и псих. И ты не другая, Амелия. Или лучше маленькая Эм, как звал тебя разорванный на клочки папочка?
Она приглушённо рычит от боли в центре груди, не чувствуя, как по щекам катятся сырые дорожки. Чёрная вспышка ярости, проснувшейся из гнилой бездонной ямы в сердце, и Эми даже не сознаёт, что поднимает руку с пистолетом. Как, как он может знать?! Как может чувствовать вибрации внутри неё?! Видеть и играть на струнах её боли?! Скрипит зубами от силы, с которой сжимает челюсть.
— Эми, нет! — в два голоса верещат напарники перед ней, но звук рассыпается, не доходит до цели, тонет в этой яме. Их силуэты проступают только сквозь мутную плёнку перед глазами. Моргает, чуть приходя в себя, и пытаясь вспомнить, что у этих парней есть семьи и близкие, и она не имеет морального права выживать за счёт них.
А дуло уже наведено, хотя рука трясётся так отчаянно, что выбить пулей возможно разве что один из круглых светильников на стене.
— Эми, да, — вкрадчивый шёпот на самое ухо, почти касаясь губами мочки. Жарко, нестерпимо. — Да, потому что это твой единственный вариант. Ты не лучше меня, ты тоже хочешь справедливости и мести, ты живёшь с этой сосущей болью внутри, которая отрывает от тебя куски каждый день. Вырви её. Вырви её с корнем, сейчас, накорми свою злость. Я даю тебе эту возможность. Даю тебе власть.
Тело бьёт, как в припадке. Дышать получается через раз, через скрип, через мучительную сладость окутавших её запахов шоколада и восточных пряностей. Зажмуривается снова, пытаясь избавиться от стучащих в затылке молоточков, но они только наращивают безумный ритм. От столь близко придвинувшегося
Щелчок, остервенело выдавливая спуск.
— Так, маленькая Эм. Не попадёшь во все банки с первого раза — и я сегодня выиграл! — азартный голос папы. В стороне наблюдающий за каждым её движением и безмолвно гордящийся.
Она мнётся, не решается. С сомнением смотрит на выстроенные вдоль бревна алюминиевые банки из-под колы. Приходится брать пистолет двумя руками, потому что иначе он слишком тяжёлый для детских ладоней. Большие серые глаза щурятся от яркого летнего солнца, разливающего свет по поляне у леса. Ветер треплет непослушные пепельные прядки, норовящие залезть в рот. Она не подведёт его, никогда.
— А Китти говорит, что стрелять — не хорошо! — с милой непосредственностью отвечает ему честно, как обычно. — Я ей сказала так, как всегда мне говоришь ты. Что защищать себя и свою жизнь должна уметь любая леди.
— Умница, малышка! — широко улыбается её главный защитник, до лучиков-морщинок в уголках глаз. — Твоя жизнь — вот единственное, что имеет значение. А теперь покажи папочке класс!
Эми не слышит грохота выстрелов, когда пули одна за одной профессионально прошивают два и без того истерзанных тела перед ней. Почти не целится, позволяя руке самой сделать то, чему училась столько лет: выживать. Слёзы застилают глаза от успевших пронестись эхом по столовой криков. Сэму повезло больше, первый же выстрел приходится в голову. Зато Майку достаётся три пули в грудь, прежде чем он замолкает. А Эми всё не может прекратить стрелять, пока вся обойма не выпущена вместе с её злостью в стены чёртового дома дьявола. По формам грузчиков ручьями течёт алая жижа, каплями на пол, отвратительным звуком смерти. Тяжело дыша, девушка с отвращением отбрасывает от себя ставший бесполезным пистолет и с тихим стоном обхватывает голову трясущимися руками, вцепляясь в волосы. Что произошло? Что она сделала?
Где-то далеко хлопает дверью больше ненужный Билли, заглушая её молящий шёпот растерзанного в щепки разума, отчаянный зов о помощи тому единственному, кого не хватает, кто способен не дать провалиться чёрную яму отвращения к себе, которая тянет к ней кривые когти:
— Папа… папочка…
Ноги не выдерживают, глухая звенящая муть в сознании опустошает и выдувает из неё сам фундамент личности, знакомые всем заповеди, первая из которых — «не убий». Стон перерастает в отчаянный вой, пока Эми падает на пол, видя одну черноту и яркие рубиновые струйки из пулевых ран, въевшиеся в память кислотой. Мысленно умоляет папу прийти и спасти её, как всегда, как в детстве, подуть на ранку и успокоить, обнять и не дать никому обидеть его маленькую Эм. Вот только она почему-то не чувствует ожидаемого удара и холодного мрамора под собой.
Ослабевшее и потерявшее всякий контроль тело обретает внезапную невесомость. Мир сжимается до тьмы и одних лишь ощущений, первым из которых становятся подхватившие её крепкие руки, горячими касаниями на спине и под коленями. Жгут.
— Ты умница, Амелия, — сквозь вату до неё добирается лишь тихий, властный голос, сейчас звучащий успокаивающе и на грани с нежностью. — Ты всё сделала правильно.
— Нет, — бездумно мотает она головой, пытаясь вытряхнуть этот настойчивый шёпот, но он только глубже запускает щупальца под кожу. Лучше он, чем чернота. Чем ненависть к себе. И сдаться так просто.