Босс скучает
Шрифт:
Ох, сколько времени мы тут с ним проводили. У семьи Германа здесь было две комнаты из четырёх. Одна такая большая, что в ней поместилась бы вся моя квартира на Шпалерной. Только в те дни мы по очереди зависали то у него, то у меня. Занимались всякой ерундой, которой занимаются влюблённые пары, отсыпались после ночных прогулок по городу, строили планы на будущее: например, как рванём на будущий год в Рио опять. Только не было у нас ни Рио, ни будущего, планы рассыпались в прах, а дорогу в этот район я предпочла забыть. Только каждый раз проезжая по набережной Карповки
Парадная ни капли не изменилась. Всё та же облупившаяся синяя краска, истёртые гранитные ступени и старый громыхающий лифт. Разве что звонки жильцов на косяке двери поменяли своё положение. Никаких опознавательных табличек, к какому номеру какой из звонков относится, я не обнаруживаю. Поэтому нажимаю наугад. Долго жду, пока по ту сторону не начинают возиться с ключами. Дверь мне открывает незнакомая женщина неопределённого возраста. Вопросительно глядя на меня, уточняет, к кому я.
— Добрый день, а я к Лидии Васильевне.
— К Островской что ли? Так уже давно здесь не живёт, — приглаживает седые волосы. С постели я её что ли подняла? — Года как три, наверное.
— Как не живёт?
— Ну, вот так, не живёт, — раздражённо повторяет хозяйка. — Простите, у меня времени нет тут с вами болтать.
— Извините.
Дверь перед моим носом захлопывается. Ничего не понимая, я выхожу на улицу. И где мне теперь искать мать Германа? Ах, да, он же говорил, что пришлёт адрес сообщением. Расстегиваю сумочку и нашариваю телефон. Улица в эсэмэс та же, только дом другой. Тринадцатый. Так это ж напротив!
Взгляд упирается в десятиэтажное совершенно другого формата здание. Светлое, с округлыми балконами и мансардной надстройкой.
Значит, всё-таки перевёз мать из коммуналки. Да, странно ожидать, что теперь при его деньгах и влиянии он оставил бы её в прежнем доме. Только Лидия Васильевна, видимо, район менять не захотела. Вот и нашёл вариант поблизости.
Дом добротный, с консьержем, у которого я прохожу настоящий допрос: кто, к кому, куда, по какому случаю, да чуть ли не паспорт с отпечатками пальцев предъявляю. Затем на лифте поднимаюсь на пятый и замираю у двери, ругая себя за нерешительность. Надо просто сделать шаг. И я его делаю: жму на звонок.
Дверь вскоре открывается, а я стою, опустив взгляд.
— Варечка, — раздаётся ласковый голос Лидии Васильевны. — Гера предупредил, что ты заедешь. Заходи.
15
Следующие полчаса являются самыми неловкими в моей жизни. Мне совсем не хочется заходить в квартиру к его матери. Не потому, что мне это неприятно, а потому, что чувство упущенного счастья слишком остро.
Я всячески мнусь и отнекиваюсь, пока Лидия Васильевна чуть ли не силой втаскивает меня в светлую прихожую, чтобы провести дальше и усадить за стол, где уже всё накрыто к чаю.
— Да я ненадолго, — что-то там бормочу себе под нос.
— Это я
Вот этого «поболтаем» я очень боюсь.
Матери Островского немного за пятьдесят. Она не растеряла ни своей моложавости, ни бодрости духа. Да и настойчивость при ней. В её тёмной копне густых волос совсем немного седины, а в зелёных, как у сына, глазах — острый ум и любопытство.
— Вот ключи. Убери сразу, чтобы не забыть.
Я прячу ключи в сумочку и расправляю плечи. Надо собраться с силами, что это я тут закисла? Правда, одно дело — бодаться с Германом, другое — держать марку перед Лидией Васильевной.
— У вас тут уютно, — начинаю с дежурной фразы.
Хотя это истинная правда. Квартира просторная и светлая, обставленная современной мебелью, а из окна видны купола собора Иоанновского монастыря на другом берегу реки.
— Спасибо. Герман уж расстарался устроить меня с комфортом. Честно говоря, большевато тут для меня одной, но я уже привыкла. Да и из района этого не хотелось уезжать, понимаешь? — подтверждает она мои догадки.
— Понимаю.
— Как у тебя-то дела, расскажи?
А я даже не знаю, с чего начать. Чувствую себя, будто на языковом экзамене или на собеседовании, когда просят рассказать о себе, а ты и не понимаешь, о чём говорить, потому что не готовился.
— Да… у меня всё хорошо. Я в Москву переехала несколько лет назад, сейчас обратно вернулась. Основную часть года провожу в командировках, — благодарно киваю, когда Лидия Васильевна наливает чай и пододвигает ко мне кружку.
Я плотно позавтракала в кафе и совсем не хочу пить, да и кусок в горло не лезет, но отказаться будет совсем невежливым.
— А у вас как дела?
— Да у меня тоже всё отлично. Грустно было, когда Гера в Европу уехал. — Она досадно вздыхает. — Жаль, что у него с аспирантурой не сложилось.
Я вскидываю взгляд, смотрю ей в лицо, но не нахожу никакого осуждения. Впервые у меня закрадывается подозрение: а может быть, она не в курсе?
— А то если б с аспирантурой вышло, может, и у вас что-то тоже б вышло, а? Отношения на расстоянии — это не всякий выдержит, так?
Её вопросительный взгляд впивается в меня.
Аспирантура? Не вышло? Отношения на расстоянии? Я уже отказываюсь что-либо понимать.
Лидия Васильевна всё ещё ждёт ответа.
— Так, — хрипло подтверждаю я, а она кивает вполне себе довольно.
— Но он меня к себе забирал на какое-то время, — тем временем продолжает Лидия Васильевна. — Только мне там не прижиться, не мой ритм. Подруги просто обзавидовались. Я здесь живу полгода, считай, и в Цюрихе полгода. Шикарно по их мнению.
— Могу представить, — киваю я.
— Вот, Варя, так они и думают. А мне то, что шикарного? Работу оставила, сижу и бездельничаю. Да и знаешь, как говорят, тот, кто вырос в Петербурге, нигде больше жить не сможет. Нет другого такого города, как наш. Я люблю путешествовать, но жить. Нет. Только здесь. Так что это точно про меня. Я так рада, что Герман решил вернуться.