Боргильдова битва
Шрифт:
— Негоже асу грозить гостье, — не отступила и не смутилась Гулльвейг.
— Я не ас, — дерзко ответил Локи. — Я из рода великанов, Лаувейей зовут мою мать, а жестокий Фарбаути мне приходится отцом. Поэтому не требуй от меня вежества асов, чародейка. И покинь этот зал, пока мы тебе это ещё дозволяем.
— Вы дозволяете? Может, храбрый бог огня, сын жестокого Фарбаути, осмелится вступить со мной в поединок?
— Сын жестокого Фарбаути сейчас вышвырнет тебя за порог, дерзкая! — загремел Локи.
Рыжебородый Тор сделал движение, будто собираясь помешать богу огня, но Старый Хрофт лишь покачал головой, и бог грома остался на
Локи потянулся, пытаясь схватить гостью за плечо, однако пальцы его нашли лишь пустоту, Гулльвейг сдвинулась самую малость, однако сын Лаувейи огня не удержался на ногах и, к собственным позору и ярости, растянулся на полу.
— Колдовство! — громко вскричал горячий Вали, выхватывая меч. Гулльвейг стремительно повернулась к нему, меж рук колдуньи что-то блеснуло — и тут в спину ей ударило копьё, брошенное рукой Улля. На пир он пришёл без всегдашнего и излюбленного своего оружия — лука со стрелами.
Все замерли, однако Гулльвейг лишь улыбнулась, глядя на окровавленные наконечник и древко, торчащие у неё из груди. Улыбнулась и лёгким движением сломила остриё, отбросив в сторону.
— Кто ещё осмелится? — звонко спросила она.
Ответом ей стала целая вьюга копий. Бросали все асы, даже мудрый Хеймдалль, даже кроткая Идун. Пол залило кровью, но Гулльвейг лишь смеялась.
(Комментарий Хедина: несомненно, мы имеем дело или с некромантией высшей пробы, или с великолепной магией иллюзий. Что, опять же, ставит вопрос об источнике сил этой самой Гулльвейг. Понятно, почему Старый Хрофт не остановил своих — ему надо было знать пределы сил незнакомки. Не могу поверить, что он… попросту растерялся. Дальше в рукописи разрыв, первая вставка, на оборотной стороне какой-то выделанной чешуйчатой шкуры, что так и хочется назвать «драконьей», рука явно другая, не Старого Хрофта. Буквы мельче и чуть элегантнее, хотя и более размашистые. Если бы я пытался угадать, кому принадлежат эти строки, то первым подумал бы на Локи, как он описан на этих страницах.)
…Но Гулльвейг не умерла от пронзавших её копий. Она лишь шутила и насмехалась над асами, и вся ярость их ничего не могла с ней поделать. И тогда Хеймдалль первым воззвал к богу огня, воскликнув:
— Чего не смогла сталь, осилит пламя! Локи, твой черёд!
Сын Лаувейи выступил вперёд, и взор его повергал всех в ужас, столь неистова была его ярость. В сплошной костёр обратился пиршественный зал асов, огонь затопил его целиком, не дерзая, однако, причинить ущерб кому бы то ни было из обитателей Асгарда. В одно место стянулось пламя, в один огненный столп, и внутри него пылала чародейка Гулльвейг. Видели асы, как распадается её тело серым пеплом и пышущими угольями; по слову храброго Локи повинующийся ему огнь угас.
Но не успели опасть языки пламени, как выступила из них всё та же Гулльвейг, живая и невредимая! Огонь сделал её ещё прекраснее, так, что у асов пресеклось дыхание и не нашлось слов, чтобы описать её красоту. Лучились дивно-золотистые власы её, ярче звёзд сияли глаза.
— И это всё, на что способны вы, асы? — воскликнула она дерзко, так, что все, пребывавшие тогда в Валгалле, испытали страх, даже сам Отец Богов.
(Комментарий Хедина: лишнее доказательство, что писал именно Локи.)
Но
— Велика сила твоя, колдунья! — воскликнул он, и стены задрожали от его могучего гласа. — Но не испугают нас, владык Сущего, твои чародейские причуды! Получай!
И, сказавши сие, Локи взмахнул рукой, сотворив новое пламя, ещё ярче и жарче первого. Столь горячо было оно, что плавило железо, даже сработанное гномами.
Но волшебница вновь осталась невредимой, и понял тогда бог огня, что имеют они дело не с простой смертной, не с простой колдуньей, но с той, кто наделён властью, наподобие власти вёльв или норн. Не стал бы нападать на такого врага разумный Локи, но в едином порыве взмолились о помощи все асы, и не мог отказать им добросердечный сын Лаувейи.
В третий раз охватил огонь колдунью, но, как и предвидел Локи, пламя ничем не повредило ей. Лишь красота её возросла ещё больше. Даже слепой Год заметил бы завистливые и исполненные ревности взоры, что бросали на колдунью асиньи, не исключая и гордую Фригг, очень много мнящую о себе.
— Что ж, спасибо вам, владыки Асгарда! — звонко воскликнула Гулльвейг. — Благодаря вам умножились мои силы и красота. Не только Гулльвейг зовусь я, но и Хейд, и ведомо вам, что значит моё исконное имя!
— Сияющая значит твоё исконное имя, — сказал быстрый разумом бог огня, — и поистине подходит оно тебе. Сильна твоя магия, Хейд, но чувствую я, что на погибель послана ты нам!
— Ваны разгневаются, узнав, как поступили благородные асы с их посланницей! — провозгласила Гулльвейг. Никем не останавливаемая, шла она из одной залы Асгарда в другую, и все двери распахивались пред нею. Многие асы ждали, что заступит ей дорогу Отец Богов и сразит своим не знающим промаха копьём, однако Один не вступил в схватку. Молчалив оставался Ас воронов и погружён в неведомую думу.
Все залы обошла Хейд-Гулльвейг и творила множество магических вещей, какие не осилили бы ни Фригг, ни Сиф, ни даже Йорд, могущественная богиня земли. Молча следовали за ней асы и асиньи, словно заворожённые, и никто не дерзал преградить ей путь.
Наконец, когда покинула Гулльвейг залы Асгарда, говорят, что стала она знаменита среди смертных, положив начало роду ведьм, что владеют магией, над которой не властны даже боги…
(Комментарий Хедина: здесь вставка обрывается. Что случилось дальше с упомянутой Хейд-Гулльвейг, остаётся только гадать. Такая сила не могла пропасть бесследно — и в дальнейшем просто обязана себя проявить. На месте Старого Хрофта я не спускал бы глаз с такой чародейки, однако у Отца Дружин, несомненно, имелись свои резоны. Вопрос лишь в том, к чему они привели…
На следующем листе мы вновь видим руку владыки Асгарда. Что случилось сразу после исчезновения Гулльвейг, он не сообщает, а переходит сразу к войне с ванами, что, по-моему, являлось неописуемой глу… то есть весьма необдуманным деянием для обеих сторон.)
…Велик был гнев ванов, когда узнали они, как обошлись в Асгарде с их посланницей. Гнев тот был несправедлив; асы не знали, что Гулльвейг правила посольство, и ни слова не сказала она, что принесла именно слово ванов и что её надлежит выслушать именно как посланницу. Конечно, если суть в этом, то ярость их понятна.