Болтушка
Шрифт:
И лишь несколько минут спустя у меня по-настоящему упало сердце.
Это случилось, когда мисс Даннинг всем напомнила, что школьный праздник - он и семейный праздник и чтоб мы не забыли пригласить своих родных. Чем больше, тем лучше.
Я и сейчас еще не пришла в себя. Нет, ничего серьезного, коленки у меня нормального цвета, но в животе опять ком - Тасмания не Тасмания, а так себе, остров Лорд-Хау.
И ребята на меня как-то странно посматривают, заметили, наверное.
Мисс Даннинг даже спросила, хорошо ли я себя чувствую.
Я потянулась было за блокнотом, но раздумала, просто
Не могу же я сказать ей правду.
Что перед глазами у меня - страшная картина. Школьный стадион, посередине мой папа. Он поет, а все от него пятятся.
Не хотела я ему говорить.
В грузовике по дороге домой - не сказала.
И когда приехали, не сказала, но чувствовала себя ужасной дрянью.
Человек ради меня из кожи вон лезет: переезжает в другой город, ремонтирует дом, приводит в порядок чужой запущенный сад - и все только для того, чтоб я могла ходить в нормальную школу и жить дома, не в интернате. А я его даже на праздник не зову, лишаю первой же возможности пообщаться с новыми соседями.
Ну, положим, второй. Была же у него возможность пообщаться с владельцем молочного бара. Папа его еще тогда спросил: если, мол, ему не нравится, когда люди кричат «ура!» и дубасят по стенке, то какого черта он завел у себя видеоприставку?
Но папе ведь тоже бывает одиноко.
Он об этом не говорит, но я-то знаю.
Он ведь тоже, переехав сюда, остался и без друзей, и без подруг.
И все ради меня.
Я у него всегда была на первом месте. Ни одну из своих подружек он не пригласил в гости с ночевкой, когда я приезжала домой на выходные. Не хотел, чтоб я к кому-нибудь привыкла, а этот кто-то вдруг исчезнет. Очень предусмотрительно с его стороны, потому что они и вправду исчезали. Папины подруги обычно бросают его недели через две после знакомства. Может, они вообще все замужем и просто хотят поразвлечься.
В общем, он для меня все делает, а я о нем так плохо думаю.
Воображаю себе, как он распугает полный стадион народу, а сама-то?
Я же целый класс могу распугать за три секунды!
Даже за две, если у меня в руках лягушка.
Просто папа - необычный человек, который немного необычно одевается и не совсем обычно себя ведет.
А я? Психопатка и мучительница лягушек!
И если он узнает, что я не сказала ему о празднике, то ужасно обидится.
И я ему сказала.
Пошла в сад, где он опрыскивал деревья, и залезла прямо на трактор.
– Завтра у нас спортивный праздник, - сообщила я, - и можно прийти с родителями. Если они не слишком заняты. Но если заняты, тоже ничего страшного, учителя не обидятся, а ребята тем более.
Говорить руками - большое удобство: даже если над самым ухом работает трактор, тебя все равно услышат.
Неудобство в том, что тебя услышат, даже если ты этого не очень хочешь.
Папа выключил мотор, сдвинул шляпу на затылок и сделал задумчивое лицо.
– Понимаешь, амиго, - сказал он, по-особому отставив большой палец, что у нас с ним означает
Он убрал мексиканский акцент и перешел на знаки, которые мы с ним сами изобрели на прошлой неделе.
– Долгоносики!
– пояснил он, зорко поглядывая по сторонам, как часовой с автоматом, - сорняки! клещи! грибки! мучнистая роса! плесень!
Он резко обернулся и пальнул из распылителя по кустику пырея. Прежние хозяева сада были просто разгильдяи.
– Нам, пограничникам, отдыхать некогда, - сказал папа.
Я затаила дыхание. Значит, не придет?
– Только одна вещь на свете, - продолжал папа, - может заставить пограничника покинуть пост. И это - спортивный праздник в школе у дочки. Тут уж его ничто не удержит, даже если вокруг него обовьется яблочный червяк вышиной с дом. Когда приходить, Тонто?
Все будет хорошо.
Все будет в порядке.
Буду повторять это, пока не засну.
Завтра - обычная школьная спартакиада, все родители придут, и мой папа придет, и это совершенно нормально.
Все будет хорошо.
Все было хорошо.
Ну, неплохо.
В основном.
По крайней мере, папа не пел.
А что он запустил руку под платье миссис Косгроув - так он же хотел помочь.
Начну-ка я с самого начала.
Я встала пораньше и погладила папе рубашку. Без бахромы. И без девушек в ковбойских штанах, укрощающих диких мустангов. Правда, у этой рубашки воротник с металлическими уголками, но, может, это не для красоты, а чтобы швы не обтрепались. Пусть думают, что папа аккуратный.
Одеваясь, папа заявил, что сегодня на нем будет ремень с особой пряжкой - она, мол, принесет мне удачу в соревнованиях. Я занервничала, но пряжка оказалась новая, я ее еще не видела: кенгуру, застывший в прыжке.
На радостях я обняла папу: как трогательно, что он надел ее специально для меня, а я-то боялась, что он выберет другую, с улыбающимся скелетом на мотоцикле «Харлей Дэвидсон».
В грузовике по дороге в школу он поставил для меня кассету Карлы Тэмуорт. С песней про марафонского бегуна, который в самом конце дистанции вспоминает, что забыл в мотеле фотографию своей любимой. И бежит за ней обратно.
Папа очень старался вдохновить меня на подвиг.
Лучше бы он поменьше старался.
– Пап, - сказала я ему, - я всего-навсего бегу стометровку. В одном забеге с чемпионкой школы.
Папа усмехнулся, перемотал кассету и опять поставил ту же песню.
– Тонто, - сказал он, - тут поется о том, что мы иногда способны на такое, чего и сами от себя не ждали.
Тогда, подумала я, это должна была быть песня про девочку, которой неожиданно удается уговорить своего отца не привлекать к себе всеобщего внимания на школьном празднике.
Когда мы пришли на стадион, соревнования вот-вот должны были начаться. Ребята и их родители стояли группками, негромко переговариваясь, учителя бегали туда-сюда с блокнотами и хронометрами, а мисс Даннинг отчитывала Дэррина Пека за метание копья в мужском туалете.